Мы шли по перрону, пиная свежий снежок. Она дышала в ладошки, а я сунул руки в карманы, так было немного теплее. За нашими спинами пропадало всё, что могло сегодня пропасть, пропало даже больше. Мы шли по перрону, пиная рыхлый снег, она ловила на язык снежинки, а я сжимал в карманах кулаки, и разжимал их снова, так было немного теплее. А над нами висело серое небо, с него сыпался снег, покрывая будто одеялом, этот город, улицы, дома, перроны. А по перрону шли мы, пиная мягкий снег, она теперь ловила снег ладошками, а я всё так же грел руки в карманах.
Вокзальные часы показывали время, как издевательство над нами, как напоминание о том, что и так понятно, без времени, без слов. Она взяла меня за руку, она остановилась и стала смотреть мне в глаза. Она смотрела долго-долго, и я смотрел в её глаза, смотрел я в них тоже долго-долго, столько же, сколько и она. Я видел в них огонь и искры, я видел долгую дорогу, лукавство, крепкие узлы, я видел звёзды и, как падают снежинки. Ещё, мне показалось, я видел в уголочках её серых глаз, как собираются слезинки. Я много бы отдал, чтоб знать, куда они собрались и зачем.
Потом она сказала: «Не грусти...», и я вздохнул, я повернулся и пошёл, мне оставалось только снег пинать ботинками из кожи, мне оставалось промолчать и оставлять в снегу следы. Она шла рядом и сжимала мою руку крепко. Потом она достала из кармана леденец и угостила меня, как угощала раньше, как всегда меня угощала. А потом мы снова шли по длинному перрону, мы снова снег пинали, она при этом пела песенку, не знаю, что за песня, может быть, только что ею сочинённая, но мне показалось, что песня была про нас, про тех, древних нас, которые всю жизнь идут и идут по перрону, про тех нас, которые пинают снег, которые его всегда пинали.
Она пробежала несколько шагов вперёд, она взяла в ладошки снег и бросила его над нами, и тысячи весёлых искр сверкали в свете фонарей перрона, и на её лице была улыбка, и на моём лице была тоски гримаса. А она улыбалась и тихо подступив, обняла меня за шею крепко-крепко, она меня поцеловала, и это было сладко, как вино, и это было так тепло, как варежки из шерсти медвежонка. А потом она уткнулась лицом в мою грудь, и проронила несколько слезинок. Они летели в первый снег, они прожгли снежинки, затерялись в их толпе, как затерялся я.
- У меня есть ещё одна жизнь, - сказала мне она.
- А у меня нет даже той, что была, - ответил ей я и вынул руки из карманов.
- Если бы она была у меня раньше, - она всхлипнула, - я отдала бы её тебе.
- Тогда, это была бы и моя жизнь тоже, - Ответил я и обнял её, осторожно, как хрупкое сокровище. И сквозь толщу одежды, я чувствовал её тепло, я чувствовал, как кровь бежит по венам, я чувствовал, как бьётся её сердце, и как трепещет душа... Я услышал две души. Я услышал два сердца. Я прижал её к себе. – Тогда, ты тоже мне б её не отдала.
Мы стояли под снегом целую вечность, мы стали сугробами на перроне, мы вспоминали друг друга, мы пытались не потерять и не потеряться.
Потом я сказал ей, что скоро мне уже пора, она поцеловала меня в губы, и мы пошли, пиная снег по пустынному перрону. Она лепила снежок, а я спрятал руки в карманы, так теплее, так проще держать себя в руках, а может, и её. Перрон закончился, дороги дальше нет, я встал на краешке его и смотрел, как она ступает под козырёк вокзала. Мне так хотелось крикнуть ей хоть что-то на прощанье, но холод сковал мне язык и голосовые связки, холод сковал меня давно, так давно, что я уже его почти не замечал, но чувствовал, как холод пробирается в неё. Теперь у неё есть другая жизнь. А она тем временем развернулась и бросила в мою сторону комочек снега, снежок, который она так долго лепила, который всё ещё хранил тепло её холодных рук.
- Все поезда ушли! Не жди их больше! – Крикнула она и слёзы покатились по её щекам.
Она стояла и смотрела, как я поймал её снежок. И мы стояли по разные стороны вечности, я здесь, где холодно и снежно, она там, где время и вокзал. Потом к ней робко подошёл человек, всё тот же, что и год, и два назад, стоявший до того у входа и смотревший, как его жена идёт по перрону, пиная снег, потом ловит снежинки ртом и руками. Он смотрел, как его любимая стоит и обнимает воздух, как плачет и разговаривает сама с собой, он смотрел, как она целует пустоту. Потом он видел, как она снежок лепила, он видел, как его беременная жена бросает снежок в темноту и, как тот завис в воздухе, не желая падать, храня тепло её холодных рук. Ещё он слышал, что она кричала что-то про поезда.
И я побрёл обратно. Теперь вокзал пуст. Все поезда ушли. Мне больше нечего ждать.
