Девочки добрые и хорошие, не давайте себя есть. Сто раз нам говорили, да? Но мы же добрые и хорошие, и верим, что от нас не убудет, потому что напрямую с солнышком (с Богом, с небесными энергиями, с матерью-землёй – тут на выбор, нас много разных) контактируем, и к ближним надо относиться хорошо, и золотое правило нравственности помним – возлюби!.. Как самого себя – возлюби!.. А нам, хорошим да добрым, себя как раз любить как-то стыдно. Но мы любить умеем, это точно, и от нас не убывает, да? Всё так? Ну тогда читайте.
Себя для начала хотя бы зауважать надо – нет, не самость и не эго, а просто как дитя Божие.
Дам картинку. Из прошлой моей жизни, меня той уже нет – и все абсолютно жизненные декорации, слава Богу, изменились.
… Итак. Нашла меня по телефону студенческая подружка. Сто лет с ней связи не было. Да и подружка ли? Лишь на первом курсе откровенничали в общежитской комнате ночами, а потом разошлись как-то. В общем, я продолжения отношений во взрослой уже жизни через столько-то лет не жаждала. И к тому же некогда было общаться. Дети – трое, и двое из них очень сложные, каждую секунду со мной, один на домашнем обучении. Плюс пять кошек и овчарка, плюс муж рок-музыкант со всеми вытекающими (то есть втекающими регулярно)… Книжки читала только детские, вслух, понятия об отдыхе были солдатские (выспаться!), зато дома было хорошо. Всем хорошо, кроме меня… Но меня как бы и не было – лишь набор функций: жена, мать, хозяйка (перед каждым из трёх существительных ставьте определения «добрая» и «хорошая», разумеется). Всегда я дома (если не по дороге в садик, в аптеку, в магазин или с собакой) – и всегда в трудах. Лучший отдых – смена деятельности, ага.
А у Лены была работа ответственная по специальности, даже карьера в маленьком далёком городке, и дом. И тихий быт с мужем на двоих. И свободное время, которое она любила проводить с телефонной трубкой, и чтобы в трубке был мой голос. У неё было всё хорошо. Деньги, престиж, стильная мебель, ухоженные руки и коллекция итальянских сумок. Мне скучно было обсуждать её бытовую технику и форму ногтей, но я чувствовала в ней человека грустного и одинокого. Слабенькой она мне казалась, проблемы её виделись мне какими-то пылинками, но я ругала себя за это, потому что человек ведь реально переживает, душа его болит, и надо исподволь, через понимание, выслушивание и очень мягкие ненавязчивые советы давать другой ракурс видения. Давать силы жить… Ведь она такая слабенькая, а я-то сильная. Я всегда хвост трубой…
Лена приходила с работы и говорила со мной долгими вечерами о том, что она сегодня готовила на ужин и как именно делала соус, и какой цвет у её новых портьер. Я постепенно начала догадываться, что в комплект к моему голосу в трубке шло мартини в бокале, чтоб уж совсем хорошо. Ну и пусть ей будет хорошо – думала я, и говорила-говорила с нею, и выслушивала её, зажав телефон щекой, чтоб руки свободны были, пока посуду мою, пока кошачьи какашки совком в унитаз отправляю, пока… И если бежала в магазин или в аптеку – с телефоном в руке, с Леной в голове. Что-то говорила ей о церкви, о молитве, рассказывала смешные случаи и высылала песенки – то весёлые, то душевные…
Потом она меня достала. Устала я от неё. И резко всё прекратила. Два дня мне было очень хорошо. А потом она написала, что её муж с инсультом в реанимации. Я позвонила, конечно, тут же. Сама. И началось всё по новой. …Я знала про её мужа всё: не только, что сказал сегодня врач, но и что Андрюша ел сегодня на обед, и всю ли порцию съел, и как зовут соседей по палате… Молилась за него и просила молиться Ленку, но она то в брюках стеснялась в храм зайти, то ей некогда… Ну да ладно, не в коня корм мои советы, да лишь бы у неё всё было хорошо, она же слабенькая.
Ну вот так и жила. Дети, муж, звери и Лена в телефоне.
И тут случился у меня рак. Я проходила обследования, ждала операцию… Врачи мне ничего хорошего не сулили. А я никому не говорила, только мужу. Маме пришлось сказать, чтоб прилетела побыть с детьми… А Леночку я берегла. Она слабенькая, зачем ей переживать. Но уже перед самой операцией всё же позвонила из больницы. «Ленка, - говорю, - рак у меня, завтра под нож хирурга.» А в ответ: «Ой, бедная! Ну ничего, ты держись, у нас вот тут тоже такое несчастье… Представляешь, попугаечка наша, Барби, умирает! Мы понимаем, конечно, что возраст, что ей пора, но видеть, как она мучается… это выше всяких сил! У Андрюши даже слёзы на глазах! Как ты думаешь, что ему лучше дать – пустырник или валериану, у него ведь давление?»
Я не помню, что посоветовала. Валерианку, наверное, раз давление. И пожалела птичку, конечно.
И не звонила ей больше никогда.
(Ойййййй! Вспомнила – денег даже на хлеб не было, позвонила, попросила… Но, будем считать, не звонила. Так лучше, ибо непонятно – кому стыдней: просящему или отказавшему)
Все имена здесь реальные: Лена, Андрей и Барби, чтоб ей славно леталось в её птичьем раю. Намеренно реальные.
…. Той жизни больше нет, потому как это и не жизнь была. Бог подарил мне жизнь потом, после операции. Я посмотрела на себя новую в зеркало, потом огляделась по сторонам и поняла – не сразу, шли дни и дни – что я есть. Человек, который был счастлив спокойно сидеть в больничной столовке над тарелкой геркулеса, тупо глядя на пожелтевшие советские фотообои с берёзками, - счастлив просто тихо сидеть и быть собою, и знать, что никто его никуда сейчас не сдёрнет – этот человек жив, и это я. И слава Богу, и ура. И никто не помешает мне радоваться каждой травинке и каждому воробушку, да что там – каждому вдоху. И я буду жить свою жизнь.
Это пришло сначала ощущением, потом – действием.
Когда я собирала чемодан, чтобы уехать в новую свою жизнь, оказалось, что взять с собою нужно совсем немного… Когда тебя нет, вместо тебя пустота – она оказывается забитой всякими вещами, оставляя которые – и не оглянешься. И людьми.
А тебе, Лен, скажу – если ты читаешь: знаешь, я ведь не добрая и не хорошая – наоборот, злая и плохая. Твоё право думать так. Коко Шанель говорила: «Мне всё равно, что вы думаете обо мне – я о вас не думаю вообще».
Ну, я думаю о тебе, конечно, ровно полминуты, когда ты звонишь, а я в ответ пишу, что не могу говорить. Я не вру, я правда не могу. Не имею права. Тебе Бог доверил попугаечку, а мне – меня. И ещё дал просто так, в подарок, какое-то количество земных минут, секунд, мгновений. Исключительно для любви. Мне – и тебе, и каждой из нас, читающих эти строки. Мгновения эти – речные текучие золотинки в горсти. Дали тебе – благодари… Не сыпь кому попало под ноги, не сигналь Вселенной, что твоя жизнь дешевле птичкиной.
Живи.
******************
Избавляться от лишнего, лишь бы дышалось –
Не бежалось, не мнилось, но просто жилось,
Как слепая пчела забывает про жало,
Как шагает в валежник языческий лось–
Силуэтом средь веточек искренне-голых...
Он и сам этот воздух, кора и смола,
И забвенье, и ветры, и скалы, и пчёлы,
И снежинка, летящая мимо чела.