Однажды, на разогретой тёплыми летними лучами июльской земле появился росток. Совсем ещё крохотный стебелёк, листочек и слабенькие корешки давали жизнь этому беззащитному тельцу. День за днём он рос и набирался сил, пока на его макушке не появился бутон, который раскрылся в жёлтый цветок мать-и-мачехи. Лужайка, на которой довелось появиться этому растению, была сплошь усеяна такими же как и он сам цветками мать-и-мачехи. Часто, когда на улицу набегал вечер, они перешёптывались, но болтать цветкам было особо не о чем, ведь все они видели лишь поле и такие же жёлтые головы мать-и-мачех, растущих вокруг.
Наш цветок рос довольно близко к огромному вековому тополю, который в разгар этого лета особенно сильно распушился и засыпал всю поляну вокруг себя, да так, что та стала больше похожа на зимнюю, всю покрытую снегом, чем на летнюю. Цветок часто пытался заговорить с ветвистым великаном, узнать, что там, за широким полем и жёлтыми головами. Но глухой тополь лишь угугукал и сбрасывал на росточек свой пух. Он не нравился мать-и-мачехам. Они считали его слишком заносчивым, частенько поговаривали, что старик скоро рухнет и раздавит их, или в него ударит молния, и он сгорит сам и сожжёт всё поле. Им не нравилось, что тополь был другом птиц, и позволял им вить на себе гнёзда. Сами же цветы предпочитали общество более мелких и, как им казалось, более пёстрых и милых насекомых. А цветок искренне завидовал тополю, который, вероятно, так далеко бросал свой взгляд, что видел целый мир, ведь он был самым могучим в округе.
Частенько к цветку прилетал мохнатый шмель, чтобы попить нектар. Он рассказывал ему, что видел в последнее время, про то, сколько разных цветов в округе, что недавно ему приглянулась милая бабочка, но жить ему придётся с толстой шмелихой, потому что у неё есть своё гнездо и много нектара, что недавно его испугалась дама и так завизжала, что чуть не сдула с него весь мех. Несмотря на то, что цветок был довольно внимательным, шмель говорил настолько быстро, что понять всей его болтовни было просто невозможно.
День сменяла ночь. Мать-и-мачехи всё также безмятежно покачивали на ветру своими жёлтыми головами. Но вдруг земля возле них задрожала, послышался страшный смех, несколько цветков примяли ноги. Это на поляну пришли поиграть дети. Своими цепкими ручонками они вырывали мать-и-мачехи, топтали своими ногами, валялись в зелёной траве и давили их. Девочки стали делать венки, ребята смеялись и кидали в них жёлтыми головами цветков, пачкали руки молочком из полых зелёных стеблей. Несколько раз их руки и ноги проходили около нашего цветка, но всю свою жизнь он рос под кроной векового тополя, часто ему не хватало света и тепла, и от того он остался довольно маленьким, неказистым и непривлекательным, и потому дети не сильно им заинтересовались.
Ближе к вечеру на побитое поле пришёл большой человек, он держал в руках травокосилку и нагонял ужас на все цветки одним своим видом. Косилка зажужжала. Неказистый был искренне удивлён. Он не мог понять, что все эти растения сделали такого, почему люди так их ненавидят, зачем их стремятся скосить, вырвать или же растоптать. Ему и в голову не могло прийти, что вся эта бойня не из-за людской ненависти, а ввиду обычной эстетики. Конечно, ему, возможно, повезло бы больше, живи он в лесу или на болоте - тогда все его друзья были бы живы. Смерть и острое лезвие косилки были так близки к нему, но наткнулись на корни высокого тополя, который вновь спас его.
Дни повторялись из раза в раз, разве что погода реже радовала всех солнцем. Всё чаще на небе появлялись большие хмурые тучи. Несмотря на это, нашему цветку мать-и-мачехи пришла пора повзрослеть и стать одуванчиком. Его жёлтая голова побелела, а маленькие лепесточки превратились в небольшие парашютики с семенами на конце.
В это время всю землю вокруг дерева изрыхлил крот, и однажды он показал свою морду. Вернее, сначала из-под земли показались его загребущие лапы, а потом уже рожица и толстенькое брюшко.
- Ты кто? - спросил одуванчик крота.
- Ты что, дурной, я - крот, как ты можешь не знать крота, я уже уйму времени копаю тут землю, – он приблизился к одуванчику и обнюхал его. – абсчи, мать-и-мачеха, что ли? У меня аллергия на мать-и-мачеху.
- Нет, я - одуванчик!
- Да хоть одуванчик, хоть мать-и-мачеха, у меня всё равно аллергия.
- А что такое аллергия?
- Ну это когда чихаешь постоянно, вот унюхаю я тебя, и чихаю.
- Ой, прости, я не хотел обидеть тебя этой аллергией.
- Да ты не виноват, это всё плохая экология, заводы и прочее.
- А зачем тебе постоянно меня обнюхивать?
- Нет, ну ты точно дурной - я ж не вижу ничего, зачем мне глаза-то под землёй, сам подумай.
- А зачем.. ? А почему..? - никак не унимался одуванчик.
- Ну всё, утомил, пойду я обратно под землю, от тебя-вопросника подальше, и да, неплохая у тебя шевелюра, пушистая такая.
С этими словами крот нырнул под землю, а одуванчик всё никак не мог себе простить, что так и не расспросил умного крота о том, как выглядит мир вокруг, отчего их так не любят люди, почему у него нет ни лап, ни ног, а есть лишь корни, и он навечно прикован к этому месту. А самое главное, цветок не знал, вырастет ли он высотой с этот тополь, и сможет ли увидеть мир его глазами - глазами старого деревянного гиганта.
Прошёл дождь. По мягкой сырой земле бежала маленькая девочка. «Мама, мама, смотри, одуванчик!» - сказала она, тут же сорвала его и понесла к молодой длинноволосой девушке с приятной доброй улыбкой. Одуванчик не успел даже ни о чём задуматься, он увидел лицо маленькой девочки, её розовые кеды, мокрый угрюмый асфальт и небо. Он так никогда и не поймёт, что рос не в широком поле, а на лужайке в городе, что весь его мир - истоптанная пядь земли, и что огромный старый тополь рос около высоченного кирпичного дома и так же, как и одуванчик, всё мечтал поглядеть на мир за пределами этой лужайки.
