Борис Эйфман поставил маленькую трагическую новеллу «Падший ангел» (музыка Гии Канчели, Самуэля Барбера) специально для второй программы «Королей танца» «королю» Большого театра Николаю Цискаридзе. В кругу интересующих Эйфмана философских проблем эта тема нова, хотя и создана в типичном для художника приподнято-романтическом стиле. Кроме того, хореограф впервые поставил концертный номер для премьера другого театра, который никогда раньше с театром Эйфмана не выступал.
Номер делится на три части: бунт Ангела против неба, низвержение Ангела на землю и конец, когда отвергнутый небом Ангел превращается в демона.
(«Генеалогия» демонов уходит вглубь древнегреческих мифов, в раннем христианстве появилось понятие о демонах как ангелах, низверженных вместе с сатаной из рая на землю.)
Когда открывается занавес, зритель видит мужскую фигуру, стоящую посреди сцены спиной к залу, — Ангел смотрит в огненно-красную даль, где полыхают молнии. Затем следует монолог Ангела, блестяще исполненный Цискаридзе. В стремительных прыжках-полетах он как будто рассекает пространство, бунтуя и гневаясь. То вдруг взлетает вверх и парит на фоне полыхающей бездны: одна нога вытянута вбок, другая подогнута, руки изгибаются, словно в них нет костей. Даже разглядывая собственную фотографию, я не могу понять, как Цискаридзе удается создать такую иллюзию «зависания» в воздухе внеземного существа.
Выплеснув свой гнев, Ангел замирает, закинув голову и воздев руки, словно вызывая кого-то на поединок. Но вместо ответа черный занавес падает на бунтаря, придавливая его к земле. Танцовщик лежит несколько секунд неподвижно, раскинув «плети изломанных рук» (А. Блок). Блестяще придумана и блестяще исполнена эта сцена низвержения Ангела!
Уходит вверх черный занавес, красный задник (скорее всего — ад, который в раздумье созерцал вначале Ангел) сменяется синим, — там сияет небо, откуда изгнан бунтарь.
Тело Ангела постепенно наполняется жизнью, он пробует расправить крылья, пробует взлететь... Поза танцовщика в аттитюде с наклоненным вниз торсом и опущенной головой, но поднятыми вверх полу-согнутыми руками-крыльями воистину трагична. Иногда Ангел, не меняя позы, дерзко вскидывает голову, но взлететь не может.
Ангел тянется к небу, как бы взывая о пощаде. Но небо безмолвно. Отвергнувший добро, неизбежно попадает во власть зла. Вновь обретенная возможность летать (серия стремительных прыжков jeté) — последний бунт Ангела, на этот раз — против душевной трансформации, которую он в себе ощущает.
Затем следует сцена огромного эмоционального напряжения, в которой Цискаридзе создает мрачную, мистическую атмосферу. Влекомый неизвестной силой, которой сам страшится, Ангел постепенно приближается к передней правой кулисе и на секунду в ней исчезает. Затем выползает, почти полностью закутанный черной материей, которая тащится за ним из кулис: черный мрак стелется за Падшим ангелом, и только безумный глаз горит на еще видимой части лица, да в складках мрака угадывается перебитое при падении крыло.
Синий задник вновь сменяется красным, красный свет ложится и на пол сцены. Теперь Ангел всецело принадлежит адскому миру. Тщетно пытается он оторвать от себя черный плащ, Ангел превратился в демона.
Ни Эйфман, ни Цискаридзе, создавая эту поэму о падении Ангела, не избегли влияния картины Врубеля и его иллюстраций к «Демону» М. Ю. Лермонтова. «Плети изломанных рук», мрак и мука бессмертного одиночества в глазах, копна черных кудрей вокруг головы... Одинокая фигура, словно застывшая посреди сцены в конце балета, кажется аналогией с последней строфой лермонтовской поэмы:
И вновь остался он, надменный,
Один, как прежде, во вселенной,
Без упованья и любви!
Эйфман, как всегда, ищет в пластике, в движении — даже мгновенном движении рук — наиточнейшего выражения душевных страстей героя. И в данном случае хореограф нашел в лице Цискаридзе не только идеального исполнителя, но танцовщик, словно слившись с ролью, кажется соавтором этой мрачной романтической поэмы о падшем ангеле, о его дерзком бунте и трагическом одиночестве. Я знаю, что Цискаридзе видит в конце балета возможность возвращения демона к добру. Но я как зритель этой возможности в исполнении танцовщика не вижу. «Один, как прежде, во вселенной» — и никаких счастливых финалов даже в перспективе.
Цискаридзе, мне кажется, нашел в хореографии Эйфмана возможность открыть в себе нечто новое, то, что не проявлялось в других ролях, и создать образ такой глубины и силы, что Падший ангел может стоять в ряду с лучшими ролями артиста, такими, как Принц в «Щелкунчике», Меркуцио в «Ромео и Джульетте», Ферхад в «Легенде о любви» (все — балеты Григоровича), как Германн в спектакле Ролана Пети «Пиковая дама», как Солор — в классическом балете «Баядерка».
Нина Аловерт. Газета «Русский базар», Нью-Йорк, 18—24 июня 2009