По мере взросления ребенка реальный Родитель утрачивает свое всемогущество и идеальность, но потребность опираться на кого-то всесильного остается актуальной, поскольку Эго ребенка еще слишком слабое, чтобы справляться с реальностью самостоятельно.
С раннего младенчества ребенок будет идентифицироваться с родителями, усваивая сначала фрагменты, затем целостные образы родительских фигур (или слитную фигуру), вернее - их грандиозные версии, формируя таким образом свои внутренние объекты. И чем младше ребенок – тем более грандиозным ему видится родитель, тем более всемогущественная и устрашающая его «версия» будет репрезентирована в психике ребенка.
Вот так, через последовательность идентификаций, «внешние» родительские императивы становятся внутренними «законами» ребенка.
До того, как Другой «промаркирует» поступки и назовет чувства - ребенок ничего не будет знать об их «культурном» или нравственном значении.
Скажем, о том же стыде. Напротив, он будет думать, что демонстрация такого сокровища, как пенис – это очень здорово. Даже у совсем маленького мальчика существует бессознательное знание о функции пениса, фантазии о родительском коитусе, деторождении и т.д. Впрочем, и на уровне сознания он уже имеет представление о том, что пенис - предмет папиной гордости и маминого желания, а прикосновения к нему – свои собственные и ухаживающего другого – чрезвычайно и по-особенному приятны. Мальчику нравится рекламировать свой «вивимахер» перед мамой, мочиться в присутствии девочек, хвастаясь тем, чего - как он знает - у них нет.
Но вдруг родитель почему-то начинает это запрещать, порицать и даже наказывать за ослушание, навязывая новым словом «стыд» какое-то странное, чуждое и неприятное чувство. И уже через некоторое время ребенок усваивает стыд, который оказывается на месте прежнего удовольствия, и ни за что на свете не будет больше мочиться в присутствии посторонних. А недоумение от противоречия: как нечто может быть одновременно объектом и гордости, и стыда, - вытесняется и заменяется вездесущим и неоспоримым «потому что родитель так сказал».
И во многом от степени жесткости родительской моральной цензуры (бессознательного Сверх-Я родителя) – будет зависеть степень жесткости Сверх-Я ребенка.
В идеале моральная инстанция Сверх-Я, хоть она и является результатом усвоения «отцовского закона» и в широком смысле представляет собой совесть - должна выполнять больше защитную, чем карающую функцию. Это тот «идеальный внутренний родитель», который, прежде всего – защита и опора, и лишь потом – критик и исполнитель наказания. Но часто - всё как раз наоборот.
У некоторых людей Сверх-Я настолько жесткое и карающее, что простая мысль, вроде «Я лучше Васи», промелькнувшая на пороге сознания - немедленно приравнивается к чванству масштабов геноцида, жестоко осуждается и немедленно требует искупления в виде какой-нибудь «соразмерной» жертвы, вроде тяжелой волонтерской работы, борьбы за права угнетенных, фруктовианства…
С одной стороны, это очень хорошо согласуется с религиозным дискурсом, где существуют четкие регламенты самоуничижения и имеются готовые инструменты для спасения заблудшей души. Но с другой стороны, Бог, предлагаемый официальной религией в качестве замены утраченного в детстве всемогущего Отца – для людей с карающим Сверх-Я - может оказаться слишком жестоким и отвергающим.
Он, конечно, добрый, но скорый на расправу. Любящий, но ревнивый - и любовь его сильно обусловлена. Прощающий, но требующий жертву. Щедрый, но узурпировавший всё самое лучшее и выдающий строго порционно, «по праздникам». Ничего не напоминает?
Да это же всем нам до боли знакомая история из детства про «не трогай, это на Новый год». Именно поэтому выше означенные амбивалентности не встречают никакого сопротивления здравого смысла и простой логики.
Когда у человека Сверх-Я и без содействия религии наказующее ˗ карающий Бог никак не поможет ему обрести внутреннюю опору, в дефиците которой он и так еле выживает. Если психика человека с чрезмерно жестким Сверх-Я не может сформировать защиты, которым религиозный догматизм будет конгруэнтен, человеку не остается ничего другого, кроме как покинуть недружелюбное для него лоно церкви и устремиться на поиски более доброго, более мягкого и менее директивного Бога.
И поиски эти обычно длятся недолго, поскольку Ошо позаботился о том, чтобы страждущие новой духовности долго не страждали.
Цифровой храм эзотерического знания отыщется в любом паблике вконтакте: и «женском», и «психологическом», и для «высокоранговых самцов», вроде «не будь оленем». А там уже и «Бог есть любовь, любовь есть Бог», «никто никому ничего не должен», «ты достоин любви, потому что ты есть», «каждый есть Бог, и в каждом есть Бог», «любой путь – это путь к Богу», и проч., и проч. Вместо Священного писания там книги Доналда Уолша, типа «Дружба с Богом», а вместо строгих священнослужителей в черных рясах – любящие и улыбчивые гуру в белых одеждах, пахнущих марихуаной. В качестве храма сгодится любой пляж на Пангане, где каждый может просветлиться и соединиться с любящим Богом без мучительных подготовительных целибатов и постов, а всего лишь употребив айяваску и помедитировав на закат.
Вот и весь секрет популярности философии Нью-эйдж.
Она предлагает более «удобоваримый», менее устрашающий образ утраченного Отца, который легче возлюбить и, главное, легче поверить в возможность быть возлюбленным в ответ без невыполнимых по сути условий.
Сложно однозначно ответить на вопрос, откуда берется такая жесткость Сверх-Я, кроме того, что наследуется в разрешении «эдипа». В психоанализе вообще ничего нельзя знать наверняка, а можно предложить только собственную интерпретацию, исходя из «уровня ментальной подготовки» и глубины собственного анализа.
Более того, у Фрейда эдипов комплекс разыгрывается после фазы нарцизма - около 3-5 летнего возраста ребенка, поэтому на сцене фигурируют уже целое Я (Эго) и целые «другие». А у Кляйн «эдип» начинается плюс-минус в начале второй половины первого года жизни, когда все объекты, в том числе и собственное Я младенца, - частичные, а мне ближе именно кляйнианская история.
Поэтому предположу, что большое значение имеет скорость развития ментального аппарата и идентификационных процессов младенца, которые и формируют Сверх-Я. Чем чувствительнее младенец, чем сильнее его голод и жадность - тем активнее фрустрация, тем больше стимулов обрабатывает психика, тем больше галлюцинирования и бессознательных фантазий, тем сильнее потребность в Другом, чтобы со всем этим справляться.
Сверхчувствительный и очень голодный младенец жаждет почти буквально «проглотить» Другого прежде, чем научится «переваривать». Чем раньше начинают «усваиваться» фрагментированные образы родителя – тем более грандиозными они воспринимаются. Грандиозными становятся и созидательные стороны этих частичных объектов, и их разрушительные свойства. А ментальный аппарат ребенка пока еще слишком слаб, чтобы обрабатывать амбивалентности: они остаются расщепленными и изолированными друг от друга. Способность интегрировать их во что-то, лучше усвояемое и более реальное, например, Идеализированную грудь и Преследующую грудь - в Просто грудь – развивается в повторяющихся эпизодах удовлетворительного сосания этой груди. Но чрезмерно чувствительный и жадный младенец не сможет удовлетвориться достаточно хорошим уходом, он будет постоянно перевозбужден и чрезмерно фрустрирован и просто изведет ничего не понимающую мать бесконечным криком, отказом от груди и сна.
Из такого тандема вряд ли получатся идентификации без фрагментации, усиленных параноидно-шизоидных фантазий и их полярной грандиозности.
Строгость родительского Сверх-Я, использование родителем всемогущественного контроля, морализаторства, расщепления - тоже играют не последнюю роль в процессе формирования психических структур ребенка. Но я считаю, что важнейшая причина формирования жесткого, карающего сверх-Я – это слишком раннее его становление из-за конституциональной сверхчувствительности и склонности младенца к перестимуляциям.
Ну ничего, Ошо с учениками ведь тоже должны что-то кушац.
