НЕНАВИЖУ ВОЙНУ или генная Память о Ленинградской блокаде

Три дня назад в Санкт-Петербурге тихо отметили очередную годовщину прорыва Ленинградской блокады.

Тихо, потому что это день не только славы, но и скорби, по сотням тысяч умерших от голода и болезней и погибших от обстрелов и бомбёжек защитников города. Да и свидетелей того страшного времени осталось совсем мало.

В нашей семье, помимо этой даты и даты окончательного освобождения города от вражеского кольца, отмечается обязательно ещё годовщина 21 января 1942-го года, когда мои родные избежали мученической смерти, покинув Ленинград в кузове ЗиСа по ледяной Дороге жизни. Что, собственно и дало возможность для моего последующего рождения.

Родители поженились в 1940-м, после Финской компании, в которой отец принимал активное участие. От механика-водитель танка БТ-7 он к этому времени дорос до среднего комсостава, получив в петлицу первый квадрат. Квартировал лейтенант теперь не в казарме, а в командирском общежитии (их часть стояла в Стрельне, чуть ли не в Константиновском дворце).

Снимок отца в газете ("Ленинградская правда"? "На страже Родины"?) конца тридцатых годов

Мама училась в мединституте на другом конце города, из Стрельны добираться было далековато, поэтому большей частью она жила у родителей на Охте.

Мама в 1935-м...

В воскресенье 22 июня 1941 года у Нади был экзамен в мединституте, сдав который она узнала о нападении гитлеровской Германии на Советский союз. Немедленно приехала к супругу. В части уже получили приказ о передислокации. Надя решительно заявила, что никуда Николая одного не отпустит, поедет с мужем - у неё сейчас как раз каникулы в институте начинаются, до сентября она будет помогать ему в действующей армии по хозяйству, а там, глядишь, и война закончится.

Николай Павлович выслушал молодую жену без улыбки: «Нет, Надя. Война – вообще не турпоход. А эта война не будет похожа даже на финскую, эта война очень надолго и очень всерьёз». Об этом эпизоде рассказывала мама, подчеркивая, что отец сразу верно оценил подступившую беду, хотя у многих тогда были настроения шапкозакидательские – «мы войны не хотим, но врага победим малой кровью, могучим ударом…». Ну, как у тех брутальных пацанов, кто сейчас пишет на своих БМВ "Можем повторить", сопровождая надпись непристойной картинкой.

Могучего удара не получилось ни в масштабах всей армии, ни в отдельно взятом механизированном батальоне, в котором служил отец. За несколько дней до начала войны поступил приказ начать ремонт и обслуживание техники, к 22 июня все танки и автомашины части были в разобранном и разукомплектованном состоянии. Отец в жизни своей никогда не был склонен к подозрительности, к поиску тайных врагов и скрытых заговоров, но по этому поводу обронил фразу: «Очень было похоже, что нас специально разоружили». Так это было, или случайно совпало, теперь уже не установить.

Техника была на скорую руку собрана, часть выдвинулась на запад, навстречу немцам. Но тут же начала отступление вместе со всеми войсками, встретившими войну в приграничных областях. Единого фронта, как такового, не было, порой немцы продвигались вперёд быстрее, чем наши отступали, получался «слоёный пирог», с окружёнными и отставшими подразделениями Красной армии.

Отступление части закончилось там же, где танкисты два месяца назад узнали об объявлении войны – у стен Ленинграда. Здесь Красная армия заняла оборону, а немцы остановились, не только от того, что встретили наконец преграду, а выдохшись от заданного ими темпа наступления.

Началась ленинградская блокада.

Вражеское кольцо отрезало Ленинград от остальной страны. Воины – защитники Ленинграда тоже оказались разделены на две половины – на Ленинградский и Волховский фронты. Танковый батальон, в котором служил со своими товарищами Николай, оказался по ту сторону кольца, на Волховском фронте. Часть заняла позиции на побережье Ладожского озера, недалеко от села Кобоны.

Надя с родителями и младшим братом Сергеем осталась в блокированном Ленинграде. Она работала санитаркой в госпитале, занятия в институте не проводились. От мужа её коммуналку на Таллинской, 4 отделяло не больше сотни километров, но расстояние не всегда можно измерить километрами, иногда оно измеряется жизнями – между Охтой и Кобоной были две испещрённые окопами и блиндажами линии фронта. Ещё полгода назад это нельзя было себе представить. Любого, предположившего такое, объявили бы предателем или сумасшедшим, а теперь это реальность – во Мге, в Петергофе, в Стрельне стоят реальные, не придуманные фашисты.

Я не буду пересказывать книги и фильмы про ленинградскую блокаду, всё равно нам не почувствовать всего ужаса той безысходности, которую пережили ленинградцы-блокадники. Больше всего в рассказах моей бабушки, мамы, дяди, поражали даже не страшные картины разрушения и голода, а мелкие бытовые подробности. Как-то раз, в Дивенской, где мы плотничали вместе с дядей, я обратил его внимание на чёрный дым в районе станции (наверно, мазут жгли, или покрышки). «Вот, такой же дым был, когда Бадаевские склады горели», - совершенно спокойно отреагировал Сергей Николаевич, не отвлекаясь от работы. Для него пожар Бадаевских складов, уничтоживший все ленинградские запасы продовольствия и обрекший сотни тысяч горожан на голодную смерть, был не строчкой в учебнике, а реальной картинкой из детства.

Или его же упоминание о том, что Николай Яковлевич снял со стены висевший там портрет Сталина и убрал его за шкаф - «а вдруг немцы зайдут?». Это была страшная реальность того времени, нормальное желание выжить.

Или рассказ бабушки, как она в самом начале блокады обменяла свой хлеб на ма-ленькое пирожное – уж так ей захотелось чего-то не просто «вкусненького», а кусочка из прошлой, недавней ещё мирной жизни. Она до конца дней своих себе это пирожное не простила – скоро в городе начался голод.

Хлебную выдачу по карточкам ограничивали каждую неделю, к ноябрю дошли до невозможного минимума. В комнате коммуналки на Таллинской медленно приближалась к смерти семья Рукояткиных. Уже не мог подняться с постели плотник Николай Яковлевич, стахановец, беспартийный депутат районного Совета депутатов трудящихся. Озорной пятнадцатилетний Серёжа лежал без движения, не понимая, может быть, по своему малолетству, что умирает. Бабушка заставляла себя передвигаться, но тоже слабела на глазах. Только Надя ещё ходила в свой госпиталь, где таскала на четвёртый этаж тяжеленные вёдра с ледяной водой (разбитый водопровод не действовал с осени). Она, как медик, как женщина, понимала, что вся семья обречена.

В тот январский день 1942 года они варили плитку столярного клея. Это была едва ли не последняя попытка не насытиться, но поддержать жизнь.

Вдруг раздался отчётливый стук во входную дверь. Бабушка медленно пошла сквозь тёмный коридор, спросила через дверь: «Кто там?». Сергей услышал, как его мама вдруг вскрикнула: «Коленька? Ты как здесь…». И в комнату вошёл Николай, румяный с мороза, в полушубке, перепоясанном офицерским ремнём со звездой. За спиной у него был объёмистый вещмешок.

Ещё не очень понимая ситуацию, Николай бодро воскликнул: «А что это вы все здесь разлеглись?», но осёкся, почувствовав неуместность своей бодрости. Повернулся к тёще: «Мама, здесь у меня в мешке нога лошадиная… Не знаю только, будете ли?».

Кроме конины, в мешке оказался хлеб, сахар, консервы. Продукты, редкие и на том берегу Ладоги, здесь были ценою в жизнь.

Оказалось, отец выхлопотал себе командировку в осаждённый город. Тут ещё кстати эту лошадь шальным снарядом убило, да товарищи помогли своими пайками. Эти продукты стали спасением не только для семьи Рукояткиных, но и для родни Николая Павловича, большой семьи Дубровиных.

Оценив обстановку, Николай понял, что родных надо вывозить из Ленинграда. Ледовая дорога, по которой он приехал в город, только начала действовать, эвакуация проводилась ещё полутайно. Руководители города опасались, что, если начнётся массовый исход жителей, большинство просто не одолеют Дорогу жизни, останутся на льду. Для выезда из осаждённого города требовалось особое разрешение.

И отец этого разрешения добился. Наверно, это было совсем не просто – Николай Круглов не был в ту пору большим начальником, петлицы имел лейтенантские. Но здесь сказалось его природное упорство, решительность, стремление добиваться выполнения того, что он считал необходимым и правильным.

Пройдя через все необходимые кабинеты, отец получил на руки машинописный листок с подписями и печатями, на котором указывалось, что ст. лейтенант Круглов следует к месту службы на ту сторону озера, а вместе с ним следует его семья. Тесть Николай Яковлевич решил остаться в Ленинграде – благодаря привезённой конине он несколько окреп, да и хлебный паёк к этому времени чуть увеличили, благодаря не-прерывному подвозу продуктов по ледяной дороге. Как показало время, это решение было ошибочным – весной сорок второго года Николай Яковлевич Рукояткин заболел и разделил участь сотен тысяч ленинградцев, похороненных в многочисленных братских могилах.

После недолгих сборов участники «ледового похода», навздевавшие на себя все имевшиеся тёплые вещи, в кузове грузовика тронулись в путь через Ладогу. По пути, помимо частых остановок на блокпостах, приходилось тормозить ЗиС и по естественной надобности – после голода желудок юного Сергея не принимал пищу, его мучил жестокий понос. Когда после одной из таких остановок машина подъехала к очередному КПП, отец не обнаружил в кармане полушубка пакета со всеми документами – очевидно, обронил, когда помогал Сергею в очередной раз перебраться через борт кузова. Тут даже сложно себе представить, к чему это могло привести – остаться посреди озера без пропуска, без личных документов, с полным кузовом истощённых, замёрзших и обессиленных людей. Ситуация, что называется, выходила из-под контроля.

Старший лейтенант побежал по колее обратно к месту их последней остановки, вглядываясь в заметаемую позёмкой обочину. Когда казалось уже, что документов не найти – их унёс ветер или замела метель, - отец увидел свёрток прямо в колее. Пачка бумаг лежала в снегу и ветер их не спеша перелистывал. Представляете, какая гора упала у него с плеч в этот момент? Отец был по убеждениям атеистом, но в этот момент, мне кажется, он готов был поверить в то, что кто-то сверху направляет его действия, одновременно и поддерживая, и испытывая его на прочность. И отец эти посланные свыше испытания выдержал с честью.

Как бы то ни было, дорога была преодолена, ЗиС доставил бесценный груз на другой берег Ладожского озера. Когда родственная команда чуть отдохнула и окрепла, отец обеспечил их дальнейшую эвакуацию в тыл, в Костромскую область, выходцами откуда они были.

Помню рассказ бабушки про посадку в Кобоне в теплушку. Там уже была «заселена» какая-то эвакуированная семья, видимо, не простая, потому что уезжали они с многими вещами, вывезли из Ленинграда чуть ли не мебель. Первопоселенцы вагона были не рады новым соседям и выражали это не только словесно, но и действиями, выкидывая скарб конкурентов из теплушки обратно на улицу.

В это время к вагону подошёл отлучавшийся куда-то отец. Увидев такую картину, старший лейтенант обратился к оборонявшим теплушку людям с… э-э … проповедью (по существующим правилам, я заменю некоторые термины его речи звуковыми сигналами): «Если вы, пип-пи-пи, будете мешать грузиться, то я вас, пип-пи-пи, перестреляю всех к пип-пи-пи пип-пи-пи… пиииии», и достал пистолет из кобуры. Бабушка мне, конечно, эти термины или заменяющие их сигналы не транслировала, сказала только: «Николай как понёс на них, прямо матом… И наган достал…». И слышалось в её словах и искреннее уважение к его решимости и некоторая даже оторопь от того, что зять впервые при ней ругался матерно, да ещё так выразительно и мощно (отец в обыденной жизни бранных слов не употреблял, и не только ненормативной лексики, но и вполне разрешённых ругательств избегал. Он считал, что назвать, например, человека «дураком» походя нельзя, для этого нужны очень веские основания. Но уж если ситуация доходила до необходимости применить всё богатство «великого и могучего», то отец мог, сказывалась и деревенская, и заводская, и армейская школа). Увещевания (и вид пистолета в руке отца) достигли своей цели, родичи были допущены в вагон и вскоре состав тронулся. Кстати, за время длинной дороги соседи по теплушке познакомились и даже подружились, помогая друг-другу в житейских мелочах. Как никак, и те, и другие были связаны одной бедой, одной судьбой, одной блокадой.

Все обитатели теплушки были ленинградцами.

Майор Круглов Н.П., 1945 год.

Наградной лист отца (через три дня, 29.03.1943 капитан Круглов в бою был искалечен немецкой гранатой)

Как я уже говорил, все участники этого рассказа уже покинули наш мир, но в этот день мы обязательно вспоминаем и их, и всех защитников города. И ненавидим войну, во всех её проявлениях.