О Сталине в Великой Отечественной войне

Р У С С К И Е !

Кто поставил преступное клеймо Каина на:

• вождя борьбы с фашизмом, Сталина,

• Великую Отечественную войну СССР,

• цивилизацию советского социализма:

―ПЕЧАТЬ виновных во всех бедах мира.

ВЕРХОВНЫЙ ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИЙ

В ОБЪЕКТИВЕ ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА

(с комментариями)

Современное общество (общность людей на Земле) последнего отрезка мировой истории в один – полтора века, прекрасно осознало порочность либерально-буржуазных «ценностей», подсовываемых ему (теперь не так уверенно), как стимулы процветания и развития. Причём по уровню опасности такая порочность становится эквивалентной мировой войне и, возможно, ведёт к ней, причём в самых непредсказуемых формах и проявлениях.

Не наша задача разбираться с опасностями указанного «отрезка истории», кроме одной, важной для нас проблемы – упорного противостояния Западных государств с Россией: капиталистического мира свободы эгоистического индивидуализма (западной демократии) против «неправильной» тоталитарной страны незнакомого ему социалистического коллективизма. Термин тоталитаризм (Totalis, по словарю Ушакова – полный, весь, целый) однозначно характеризует лишь коллективистское, сплочённое общественное образование – прямой антипод капиталистической государственности с принципиальным неравенством. Так что, приписывая Советскому Союзу со свойственным ему тоталитарным сплочением, Запад придаёт ему свой нелепый и лукавый смысл – «застоя» с рабской покорностью «неполноценного» советского народа его жестокой государственной власти.

Предлагаемое изложение призвано на примере Великой Отечественной войны – концентрированном проявлении общественной мобилизации, показать, как в 40-х годах прошлого века социалистическая солидарность за 1418 дней смертельного противостояния смогла раздавить вооружённую силу объединённой континентальной Европы. Разве это не доказательство запредельных возможностей при полном и гармоничном тоталитарном единении помыслов и действий народа и власти!? В этом примере важны непонятные либералу две сущности Советского Союза, принципиально расходящиеся с теми же взаимосвязанными сущностями буржуазных государств: НАРОДОМ и ВЛАСТЬЮ. Итак, в СССР: 1) Народ – освободившийся от эксплуатации, от оскорбляющего сословного разделения, за десяток лет осознавшего, что из «голодных и рабов» в своей массе он реально превратился в свободный, СОВЕТСКИЙ НАРОД. 2) Власть – коммунистическая является общественно-народной, своей, пролетарской, то есть, абсолютно преданная только интересам трудящегося народа, а не корпоративным, частнособственническим. Власть коммунистической партии большевиков во главе с вождём-бессребреником сумела не только сплотить и обустроить первое государство рабочих и крестьян, но и сделать его непобедимым и неподвластным враждебному капиталистическому окружению. Именно поэтому образ такого вождя, обращённый в «исчадие ада», был выбран в качестве мишени для оголтелой дискриминации в целом всего проекта коммунистического государства будущего.

Из примера Великой Отечественной войны следует неопровержимый вывод – не типом и механизмом власти определяется КАЧЕСТВО государства, а нравственным уровнем его высших ценностей, в первую очередь, сокращающих вековые пороки эгоистического начала человека. Сегодня-то мы знаем: нарушение этого правила порочными интересами индивида неотвратимо вытравливает даже в советском народе государственность, альтруизм, совесть и стыд, вызывая тем самым потерю скреп и деградацию тоталитарности государства – его драгоценного коллективистского характера. Как оказалось, самым трагичным и непоправимым следствием разрушения СССР среди остальных бесчисленных бед (материальных, экономических, политических, демографических, общественных и других) стал «демонтаж» (определение С. Г. Кара-Мурзы) пассионарно-коммунистических свойств нашего народа-государственника, трансформировавшегося в аморфно-сословное население РФ. Подводя итог своего жизненного пути, маршал А. М. Василевский («ему суждено было войти в историю Великой Отечественной войны единственным полководцем, который не потерпел ни одного поражения, не проиграл ни одной стратегической баталии», С. М. Штеменко)высказал своё мнение о счастье:

«Счастье – видеть на склоне лет близких тебе и полезных для Родины людей. Но этого мало для человека. Важно ещё чувствовать: жизнь прожита с пользой для общества. Молодым людям я должен сказать о главной ценности в человеческой жизни. Родина – главное наше богатство. Цените и берегите это богатство. Думайте не о том, что может дать Родина вам. Думайте о том, что можете вы дать Родине. В этом главный ключ к хорошо осмысленной жизни». [Интервью А. М. Василевского корреспонденту «Комсомольской правды» Василию Пескову, 1975].

Кто только не пытался писать об И. В. Сталине с обязательным собственным вердиктом этому человеку. Объективных исследователей сразу заносили в стан «сталинистов». Пока, правда, до сих пор никто не рискнул оспаривать оценку Сталина, в ипостаси Верховного Главнокомандующего Вооружённых Сил СССР, данную Алексеем Михайловичем Василевским, Начальником (с 26 июня 1942 года), Генерального Штаба Вооружённых Сил СССР, в его историческом послевоенном труде «ДЕЛО ВСЕЙ ЖИЗНИ. ВОСПОМИНАНИЯ». Свою сталинскую оценку, пронизывающую всё содержание книги, в концентрированном виде он представил в конце главы «В Генеральном штабе» (книги 2-ой), на десяти страницах («Хочу дополнительно сказать несколько слов об И. В. Сталине, как Верховном Главнокомандующем»), послуживших основой предлагаемой книги.

«Полагаю, что моё служебное положение в годы войны, моя постоянная, чуть ли не повседневная связь со Сталиным и, наконец, моё участие в заседаниях Политбюро ЦК ВКП(б) и Государственного Комитета Обороны, на которых рассматривались те или иные принципиальные вопросы вооруженной борьбы, дают мне право сказать о нём» – обосновывает читателю полновесность своих выводов Василевский. К этому следует добавить и тот факт, что с 16 октября 1941 года до конца ноября, после эвакуации Генштаба, Василевский возглавил в Москве передовую опергруппу ГШ (9 человек) с тяжелейшей задачей: «всесторонне оценивать события на фронте; информировать о них Ставку; при изменении обстановки вырабатывать и докладывать Верховному Главнокомандованию свои предложения; в соответствии с оперативно-стратегическими решениями Ставки, быстро и точно разрабатывать планы и директивы, ведя контроль их выполнения». Легко представить, насколько тесными и напряжённо-ответственными сложились отношения Сталина с Василевским за этот самый горячий месяц Московского сражения.

Ясно, что для полноты представления образа И. В. Сталина не хватает исследования процесса сталинского руководства в стране только Ставкой Верховного Главнокомандования, которое, при всей её важности, конечно, не исчерпывает полной деятельности Сталина и, возможно, является не самой ответственной в его суммарной работе невероятного объёма, сверхчеловеческой напряжённости и трудоёмкости, требуемых для обязанностей ВОЖДЯ в годину смертельной опасности его народу. Алексей Михайлович Василевский, ближайший сподвижник Сталина в Ставке ВГК, предоставляет нам реалистичный портрет И. В. Сталина не только с точки зрения военно-стратегического управления вооружённой борьбой с фашистской Германией, в нём отображены и личные черты характера этого уникального человека с безусловно неуравновешенным характером (а мог ли он быть уравновешенным?). Этот портрет остался бы не полномасштабным без внимания к ещё более существенной, сталинской характеристике – к одновременному управлению в объёме всей (всенародной) героической борьбой Советской страны против фашистской агрессии. В удельном весе этой борьбы приоритет следует отдать государственному Комитету Обороны (ГКО), органу самого высокого уровня руководства, которому подчинялась и Ставка ВГК. Чтобы восполнить этот пробел, – понять исполинскую роль Сталина в управлении защитой социалистического Отечества, напрашивалась идея корреляции труда Алексея Михайловича Василевского со сборником документальных сведений военного публициста-исследователя Н. Я. Комарова из его книги [«Государственный Комитет Обороны постановляет (документы, воспоминания, комментарии», 1990]. Слияние этих материалов должно дать более полное представление о советском Вожде-Генералиссимусе, – звании, официально признанном союзными нам по Второй мировой войне державами: Соединёнными Штатами и Великобританией – государственном руководителе, не имеющем себе равных в мировой истории. [Для разделения всего, связанного с А. М. Василевским в книге выделено коричневым цветом; цитаты Н. Я. Комарова – фиолетовым].

В своих воспоминаниях в первую очередь А. М. Василевский задаётся вопросом:

«Оправданно ли было то, что Сталин возглавил Верховное Главнокомандование? Ведь он не был профессионально военным деятелем. Безусловно, оправданно. В тот предельно трудный период наилучшим решением, учитывая величайший ленинский опыт периода Гражданской войны, являлось ОБЪЕДИНЕНИЕ В ОДНОМ ЛИЦЕ ФУНКЦИИ ПАРТИЙНОГО, ГОСУДАРСТВЕННОГО, ЭКОНОМИЧЕСКОГО И ВОЕННОГО РУКОВОДСТВА. У нас была только одна возможность: немедленно превратить страну в военный лагерь, сделать тыл и фронт единым целым, подчинить все наши силы задаче разгрома немецко-фашистских захватчиков. И когда Сталин, как Генеральный секретарь, Председатель Совета Народных Комиссаров, Председатель ГКО, стал ещё и Верховным Главнокомандующим, Наркомом обороны, открылись более благоприятные возможности для успешной борьбы за победу».

И вдруг, «как чёрт из табакерки» в «Воспоминаниях» – за приведенным выше суждением следует очевидное насилие над логикой рассуждений Василевского, явно навязанное ему бюрократическим Постановлением ЦК КПСС 1971 года с заголовком «О преодолении культа личности и его последствий», откуда «торчат уши» этого лживого бюрократического документа со следующим пассажем:

«Такое объединение в лице И. В. Сталина функции партийного, государственного и военного руководства НЕ ОЗНАЧАЛО (?), что он в годы войны единолично решал все вопросы. <…> Известно, что именно в период войны члены ЦК, а также выдающиеся советские военачальники взяли в свои руки определённые участки деятельности в тылу и на фронте, самостоятельно (!!!) принимали решения и своей организаторской, политической, хозяйственной и военной работой, вместе с местными партийными и советскими организациями обеспечивали победу советского народа в войне».

Каким диким диссонансом в повествовании Алексея Михайловича звучит здесь это хрущёвско-брежневское, до сих пор коммунистами не дезавуированное, заклинание – «о преодолении культа личности Сталина», будто:

«…именно в период войны члены ЦК, а также выдающиеся советские военачальники самостоятельно принимали решения и <…> обеспечивали победу советского народа в войне»!!!

ЧИТАТЕЛЬ! Сейчас вы на пересечении двух независимых публицистических документов поймёте, что наткнулись на истоки ИСТОРИЧЕСКОЙ ПОДЛОСТИ – не в горбачёвской «перестройке» и «гласности» (то были последующие шаги в пропасть), даже не в следующем десятилетии псевдодемократии РФ с её «свободой слова», а на полвека раньше, когда во главе СССР и КПСС встали участники той же Великой войны (пусть и на «Малой земле»), но в которой, оказывается, «победу одержал» (?) абстрактный народ. Такая кастрированная формула Победы, блокируя ПРАВДУ о Верховном Главнокомандующем Красной Армии (В. М. Молотов: «Мы единственная в мире страна, где есть не только могила Неизвестного солдата, но и могила Неизвестного Верховного Главнокомандующего»), открыла дорогу приравниванию Советского Союза к фашистской Германии, Сталина – к Гитлеру и любому произволу в искажении истории Второй мировой войны, которую мы сами проложили, растоптав имя Сталина, с позором под покровом ночи тайком ритуально убрав его тело из Мавзолея в 1961 году.

Первое издание книги Василевского состоялось в 1974 году. Другая книга – Главного маршала авиации Александра Евгеньевича Голована об Авиации дальнего действия (АДД), НЕ увидела свет в том же 1974-ом по причине, указанной ОТДЕЛОМ ПРОПАГАНДЫ ЦК КПСС:

«… в мемуарах А. Е. Голованова И. В. Сталин изображается в хвалебном тоне, в них многократно подчеркивается его дальновидность, прозорливость, безупречный стиль работы, чуткость и внимательность к людям и т. д...».

Александр Евгеньевич Голованов ответил:

«Бывая систематически в Ставке и присутствуя там при решении многих вопросов, не имеющих отношения ни собственно к АДД, ни ко мне, но имеющих прямое отношение к ведению войны в целом, я был свидетелем процесса их решения, и некоторые из них мной приводятся в книге как представляющие, с моей точки зрения, определенный интерес и значение». Но ЧИНОВНИК отдела пропаганды чётко выполнил свою миссию, как математическое правило вычитания – перечислил автору предложения по изменению, сокращению и подлежащее вычёркиванию в книге. За правдой Главный маршал авиации СССР пошёл выше:

«…Уважаемые Леонид Ильич [Брежнев] и Алексей Николаевич [Косыгин]! Я прошу вас дать мне ответ, имею ли я право, как гражданин, как коммунист, писать о минувшей войне так, как я её видел, так, как я в ней жил, писать о том, чему был свидетелем, писать без прикрас и выдумок, словом, писать правду о том, что было и как было, писать так, как написана сама книга, где говорится о нашей Родине, о нашем народе, о советском труженике и советском воине, о тех трудностях, которые пришлось пережить советскому народу, о сложностях войны, о наших полководцах и Верховном Главнокомандующем… Полагаю, что это неотъемлемое право автора. Что касается деятельности Сталина, его стиля работы, общения с людьми — то, что написано в книге, является безусловной правдой, а не каким-то восхвалением. Я прошу предоставить мне возможность опубликовать уже готовую, написанную мной книгу, за правдивость которой готов нести ответственность!».

Голованову так и не разрешили опубликовать воспоминания, а на внесение требуемых правок он, как честный человек, не пошел. Спустя год после отказа в публикации А. Е. Голованов умер, так и не увидев своей книги – она вышла в свет только в 2000-х годах.

А. М. Василевский поступил иначе – слишком важным для государства было его обобщение опыта Великой Отечественной войны. Поэтому, прибегая к изоповской уловке, он дал понять читателю: вымысел о «самостоятельных решениях советских военачальников» – принадлежит не ему, а ВЛАСТИ. Для упрека же власти в исходном намерении Н. С. Хрущёва преднамеренно оболгать Верховного Главнокомандующего Сталина, Василевский нашёл место в своих Воспоминаниях – «Дело всей жизни»:

«Хорошие отношения были у меня с Н. С. Хрущёвым и в первые послевоенные годы. Но они резко изменились после того, как я не поддержал его высказывания о том, что И. В. Сталин не разбирался в оперативно-стратегических вопросах и неквалифицированно руководил действиями войск, как Верховный Главнокомандующий. Я до сих пор не могу понять, как он мог это утверждать. Будучи членом политбюро ЦК партии и членом военного совета ряда фронтов, Н. С. Хрущёв не мог не знать, как был высок авторитет Ставки и Сталина в вопросах ведения военных действий. Он также не мог не знать, что командующие фронтами и армиями с большим уважением относились к Ставке, Сталину и ценили их за исключительную компетентность руководства вооружённой борьбой» (глава «Победа в битве на Волге»).

Кто такой Алексей Михайлович Василевский, какую цену имеет его мнение? Характеристику этому ближайшему военному соратнику Сталина сквозь полувековую толщу мнений и молвы о войне найдём в статье «Советские военачальники: Алексей Василевский» (www.liveinternet.ru) 2016 года.

«Со Сталиным ему пришлось общаться каждый день, и общение это не было простым. Порой между ними вспыхивали серьёзные разногласия, которых избегали другие военачальники. Зато Сталин убедился, что ни он, ни генштабист императорской закалки М. Б. Шапошников не ошиблись в своём выборе (А.М. Василевского, ВА). Это он отвечал за скрытную переброску резервов под Москвой, без чего не состоялось бы столь успешное контрнаступление в декабре 1941 года. В Сталинградской битве Василевский не только довёл идею её перевода в контрнаступление по плану «Уран», но и сделал всё необходимое, чтобы этот план «выстрелил», – добившись его отсрочки для накопления достаточных сил и убедив всех сомневающихся в успехе этой «слишком смелой» операции. Наконец, именно Василевский координировал действия различных фронтов на Курской дуге. Маршалом Василевский стал в феврале 1943 года, через месяц после Жукова и за месяц до того, как такое звание получил Сталин. Из 19 маршальских орденов «Победа» по два вручили только обоим первым маршалам войны и Верховному Главнокомандующему И. В. Сталину. Ни звания, ни награды, ни прочие заслуги не принесли ему прочной популярности. Виной тому обычная, естественная честность. Ведь он, вопреки просьбам Хрущёва, не стал оговаривать Сталина, в 1949 году поставившим его министром Вооружённых Сил СССР, а в марте 1956-го Хрущёвым, отправленным в отставку. Он никогда не стремился выделиться, не требовал особого внимания и юбилейных наград. Алексей Михайлович Василевский просто-напросто чурался вранья, бессовестных баталий за звание самого выдающегося полководца войны, о коллегах писал исключительно уважительно».

Однако вернёмся к тому порядку пунктов характеристики Верховного Главнокомандующего Сталина, который в своих Воспоминаниях выбрал А. М. Василевский в главе «Генеральный штаб».

«Конечно, Сталин, принимая руководство сражающимися с врагом Вооруженными Силами, не обладал в полной мере военными знаниями, какие требовались в области современного оперативного искусства. Но у него был опыт Гражданской войны, он знал принцип советского военного строительства и развития военного дела. Однако решающим, полагаю, являлся ГРОМАДНЫЙ ПОЛИТИЧЕСКИЙ АВТОРИТЕТ СТАЛИНА, ДОВЕРИЕ К НЕМУ НАРОДА, ВООРУЖЕННЫХ СИЛ». <…> «Я уже отмечал, что в первые месяцы сказывалась недостаточность оперативно-стратегической подготовки Сталина. Он мало советовался тогда с работниками Генштаба, командующими фронтами. Даже руководящие работники Оперативного управления Генштаба не всегда приглашались для отработки ответственнейших, оперативных директив Ставки. В то время решения, как правило, принимались им единолично и нередко не совсем удачные. Так было с постановкой задачи Юго-Западному фронту в начале войны, с планом зимней кампании 1941/42 года, с планом на весну и лето 1942 года. Мы это тяжело переживали. Тем не менее я не хочу, чтобы у читателя сложилось неверное представление, что в начальный период войны со стратегическим руководством обстояло плохо. Такой категорический вывод делать было бы неоправданно».

* * *

Требования к главам государств предъявляет их историческое время. Сталина нельзя сравнивать с Александром Македонским, Чингисханом, даже с Наполеоном, хотя последний уже управлял своими армиями по световому телеграфу. Естественно, в 40-х годах ХХ века военно-индустриального прогресса, квалификация Иосифа Виссарионовича объективно не могла и не соответствовала уровню Верховного Главнокомандующего Советского Союза. Но она повышалась быстрее, чем у его многих командармов Гражданской войны, ответственных за подготовку Красной Армии. В итоге беспощадным кровавым УЧИТЕЛЕМ ДЛЯ ВСЕХ СТАЛА ВОЙНА. Для Сталина с её первых уроков главная цель была воспитательная – перешагнуть психологический барьер своей привычной непогрешимости и научиться пользоваться коллективным разумом своих помощников.

Упрекая И. В. Сталина в недостаточности оперативно-стратегической подготовки гениальный генштабист Алексей Михайлович подразумевает в основном степень владения военным искусством, оставляя за скобками остальные элементы стратегического руководства ОСОБОЙ вооружённой борьбой – с гитлеровской Германией, перед нападением на СССР в полной мере подготовившей к агрессии государство и экономику, отмобилизовав вооружённые силы и выиграв в Европе двухгодичный «гандикап» в приобретении опыта и средств мобильной моторизованной войны нового типа. Поэтому стоит задуматься, при таком неблагополучном для нас начале войны, – какой из элементов стратегического руководства имел большую значимость и срочность: военные оперативные решения, перенос индустриальной и военно-промышленной базы из-под лап врага в глубь страны, или срочное формирование стратегического резерва войск.

Критическая выдержка из книги Василевского – полностью справедлива, но не имеет отношения к отвратительной антисталинской мантре («1 – набор звуков, отдельных фонем, слов или группы слов на санскрите, которые, по мнению практикующих, имеют резонансное, и духовное воздействия; 2 – орудие психического акта, заклинание», ВА), заразившей весь континуум постсталинской советской власти. Причём Алексей Михайлович назвал конкретные ошибки Сталина, пусть и не прямо, упомянутые последним в здравице в честь русского народа:

«…Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он – руководящий народ, но и потому, что у него ясный ум, стойкий характер и терпение. У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941-1942 годах, когда наша армия отступала, покидая родные нам сёла и города <…> Покидала потому, что не было другого выхода. Иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой. Но русский народ не пошёл на это, ибо верил в правильность политики своего правительства и пошёл на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии. И это доверие русского народа Советскому правительству оказалось той решающей силой, которая обеспечила историческую победу над врагом человечества – над фашизмом».

Государственная политика развенчания И. В. Сталина как руководителя советского государства началась вскоре после его ухода из жизни 5 марта 1953 года, изначально –именно с ИСКАЖЕНИЯ ЕГО РОЛИ В ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ по штампу отдела пропаганды ЦК КПСС. В своём полном виде этот штамп проставлен и в книге о Государственном Комитете Обороны СССР Н. Я. Комарова 1990 года издания (пика разгула антисоветчины и сноса советских памятников) в следующей цитате:

«Причины неудач кроются в ряде военных, а также политических и экономических факторов. Неподготовленность к отпору явилась, прежде всего, следствием ошибочных представлений Сталина о начале войны с фашистской Германией. В результате не было проведено своевременное отмобилизование и сосредоточение войск на Театре военных действий. Директива о приведении в боевую готовность Сухопутных и Военно-воздушных сил была передана Военным советам западных приграничных округов только в половине первого ночи 22 июня. Промедление, естественно сказалось на боевой готовности войск. Приграничные военные округа оказались неподготовленными к отражению внезапных и сильных ударов агрессора. С переходом в наступлении главных сил противника его количественное превосходство стало подавляющим. На важнейших направлениях оно было многократным. В результате оборона советских войск носила очаговый характер, отсутствие сплошного фронта давало возможность танковым и моторизованным соединениям противника обходить наши узлы сопротивления и наносить удары по флангам и с тыла».

Накануне празднования 75-летия нашей Победы 9 мая 2020 года по инициативе Главнокомандующего РФ В. В. Путина началась широкая кампания против фальсификации событий Второй мировой войны, попыток переписать её историю, принизить роль Советского Союза. Но здесь нас самих поджидает ужасная мина замедленного действия (рано или поздно она взорвётся) мина огромной разрушительной силы, заложенная ещё в середине прошлого века. И выбор у нас небольшой – или нам, самим, русским даже не переписать, а собственными руками, не боясь повредить переплёт, с корнем вырвать первые же чёрные страницы, этой истории с партийно-генеральской ложью о причинах разгромного начала Великой Отечественной войны, или, покорно, как происходит до сих пор, приняв грех на душу, продолжать поддерживать навязанную нам антисталинскую мантру мерзкой клеветы на Верховного Главнокомандующего, И. В. Сталина, спасшего страну, и подло обвиняемого за чужое преступление или даже измену. Третьего не дано – уже достаточно широко приоткрыты советские секреты. Ранее был известен лишь тот факт, что со своих постов были сняты: 19 июля 1941 года – Нарком Обороны маршал С. К. Тимошенко, а 23 июля – Начальник Генштаба генерал армии Г. К. Жуков. Всё остальное – подсудная ложь о начале войны, строящаяся по шаблонной факто-временно́й шкале фальсификаций: «22 ИЮНЯ 1941 ГОДА ПРОИЗОШЛО ВНЕЗАПНОЕ НАПАДЕНИЕ ГЕРМАНИИ НА СССР, его Вооружённые Силы не были в боевой готовности, приказ на приведение в которую (Директива № 1) поступил лишь 22.06.41 в 0:30. Сталин находился в прострации, а Жуков и Тимошенко подготовили для него Директивы с приказами: № 2 (отправлена в 07:15 того же числа) – «обрушиться всеми силами и средствами» там, где противник пересёк границу, но самим границы не переходить» и № 3 (23:50) – «решительно наступать на немецкие войска».

Это отштампованная шкала времени вместе с недостойным унижением И. В. Сталина родились из «Воспоминаний и размышлений» «маршала Победы» Г. К. Жукова, книги с постоянно меняемым содержанием и издававшейся бессчётное количество раз. Эпизод из неё вечера 21 июня 1941 года с докладом Начальника Генштаба Жукова Сталину и Наркому Обороны Тимошенко воспроизведен по книге военного писателя О. Ю. Козинкина «Кто проспал войну» (2011 год):

Тем вечером Г. К. Жуков докладывал военному руководству страны о сообщении из Киева об ожидаемом наступлении немцев утром 22 июня. «После доклада Сталин приглашает Жукова с Тимошенко и Ватутиным (заместитель Начальника ГШ) в Кремль. Жуков захватил с собой проект Директивы войскам, и они по дороге договариваются (с Тимошенко), во что бы то ни стало добиться (!) решения о приведении войск в боевую готовность. Утвердившись в необходимости этого шага Нарком Тимошенко рекомендует: «Надо немедленно дать директиву войскам о приведении всех войск приграничных округов в полную боевую готовность». И. В. Сталин соглашается. Жуков с Ватутиным составляют новый, более короткий «проект директивы, в котором Сталин сделал кое-какие поправки, и передал Наркому на подпись с датой 21.06.41 г. Её телеграфирование в округа было закончено в 00.30 минут 22 июня 1941 года» (то есть, через два часа состоявшегося разговора, хотя от Сталина Жуков и Тимошенко вышли около 22:00).

Под утро, всю ночь не смыкавший глаз Г. К. Жуков, получает сообщения из военных округов о налетах немецкой авиации. Около 4:00 «Нарком приказывает» Жукову «звонить И. В. Сталину». Тот ещё спал, и начальник охраны отказывался сначала будить его. Но Жуков смело потребовал: «Будите немедля: немцы бомбят наши города!». Сталин подошел к телефону. Жуков доложил обстановку и попросил разрешения начать ответные боевые действия. Сталин молчит. «Слышу лишь его дыхание. Видимо до Сталина всегда туго доходило с утра пораньше». Жуков настойчиво переспросил: «Вы меня поняли? Сталин молчит ещё какое-то время, потом до него всё же дошло, и «наконец, Сталин спросил: Где Нарком?». Сталин даёт команду собрать Политбюро. «В 4 часа 30 минут утра мы с С. К. Тимошенко приехали в Кремль. Все вызванные члены Политбюро были уже в сборе». Затем, бледный Сталин хотел звонить в германское посольство, но Молотов доложил: «Германское правительство объявило нам войну». После «длительной, тягостной паузы» Жуков «рискнул … и предложил немедленно обрушиться всеми имеющимися в приграничных округах силами на противника и задержать его дальнейшее продвижение». «Не задержать, а уничтожить, — уточнил Тимошенко». А сразу после обеда 22 июня, Сталин отправил начальника Генерального штаба Г. К. Жукова в Особый Киевский округ, и «несколько раздраженно добавил: — Не теряйте времени, мы тут как-нибудь обойдемся».

Что же в этой сцене своей книги «маршал победы» преступно скрыл от потомков? В действительности И. В. СТАЛИН ЕЩЁ 18 ИЮНЯ 1941 ГОДА ДАЛ УКАЗАНИЕ НА ПРИВЕДЕНИИ ВОЙСК ПЕРВОГО СТРАТЕГИЧЕСКОГО ЭШЕЛОНА В ПОЛНУЮ БОЕВУЮ ГОТОВНОСТЬ! Этому указанию предшествовала операция подтверждения данных, полученных разведслужбой погранвойск НКВД от 15 июня 1941 года, о намеченном выдвижении войск вермахта на исходные позиции для нападения на СССР – с 4:00 18 июня 1941 года. Сталин вызвал командующего ВВС РККА Жигарева и Берию, в чьём подчинении находились пограничные войска, и приказал силами авиации Западного округа в указанный в донесении день совместно с пограничниками провести воздушную разведку приготовлений Вермахта вдоль западной границы СССР. 18 июня за световой день вдоль всей линии границы в полосе Западного Военного Округа с юга на север пролетел самолет У-2, пилотируемый опытными летчиком и штурманом. Через каждые 30–50 километров они сажали машину и прямо на крыле писали очередное донесение, которое тут же забирали пограничники. Этот факт подтверждают воспоминания того лётчика — Героя Советского Союза генерал-майора авиации Г. Захарова (перед войной, полковника, командира 43-й истребительной авиадивизии ЗапОВО). В том полёте с ним был штурман этой авиадивизии, майор Румянцев. С высоты птичьего полета они всё рассмотренное, наносили на карты и составляли письменные отчёты. Ими было чётко зафиксировано начало лавинообразного движения армады Вермахта к линии границы. Убедившись в этом, Сталин приказал привести войска западных округов в полную боевую готовность (это значит: скрытно вывести войска на позиции в предполье, занять укреплённые районы и пункты долговременной обороны, заправить топливом самолёты, транспортные и боевые машины, выдать боеприпасы, оборудовать передовые КП и проверить связь с подчинёнными соединениями, подготовиться к постановке минных полей, противотанковых заграждений, взрыву мостов, рассредоточить авиацию и пр.) О мерах выполнения приказа – отчитаться перед Генеральным штабом РККА. [А. Брычков, доктор философских наук и группа учёных. «Невыполненная директива. Причиной катастрофы лета 1941-го могла быть измена»].

Следы директивы от 18 июня, за которой ночью 22 июня в 0:30 последовала злополучная Директива №1 с двусмысленностью в ней слова «НАХОДИТЬСЯ» [на самом деле означавшим «БЫТЬ/ОСТАВАТЬСЯ», а не подсовываемое «ПРИВЕСТИ»] в полной боевой готовности, исчезли из всех архивов после ухода из жизни (убийства !?) И. В. Сталина в 1953 году. Но она (директива от 18 июня) оставила неопровержимые свидетельства своего существования (хотя бы, опубликованный детальный план её выполнения Прибалтийским военным округом, начиная с утра 19 июня, по которому, (а не по собственной прозорливости, адмирал Н. Г. Кузнецов 22 июня вывел в море корабли Балтийского флота). Кстати, именно Кузнецов по свежим следам довольно убедительно объяснил сумятицу 22 июня и последующую «неразбериху» первых дней войны:

«Анализируя события последних мирных дней, я полагаю: И. В. Сталин представлял боевую готовность наших Вооруженных Сил более высокой, чем она была на самом деле. Совершенно точно зная количество новейших самолетов, дислоцированных по его приказу на пограничных аэродромах, он считал, что в любую минуту по сигналу боевой тревоги они могут взлететь в воздух и дать надёжный отпор врагу. И был просто ошеломлён известием, что наши самолеты, не успев подняться в воздух, погибли прямо на аэродромах».

В некоторых округах нашлись командиры и начальники, вместо отпора врагу допустившие в гарнизонах благодушное послабление. По мнению кардинальных историков Мартиросяна А.Б. и Мухина Ю.И., эти командиры и начальники на самом деле: «если и не открыто предали Родину, как Д. Г. Павлов, то заняли выжидательную позицию — куда «кривая вывезет». А Сталин просто заставил их стать Героями, заставил воевать. Благодаря его «тирании», наши генералы не все стали Власовыми, и в учебники истории вошли, как спасители и России, и всего Мира от «коричневой чумы». Однако теперь, когда знания о войне проникают в глубь её секретов, общими словами от намёка на предательство в Красной Армии отделываться уже нельзя, тем более, что в 1952 году его [предательства] расследованием занялся сам И. В. Сталин.

* * *

Проявившиеся беспорядки в Красной Армией заставляют задуматься, так ли уж ослабила и ослабила ли вообще, предвоенная чистка армии, включавшая в себя и репрессии, особенно её командного звена. «Ошибки и неудачи, совершенные оставшимися у власти её представителями (Буденный, Ворошилов) подсказывают, руководи в 1941 году РККА Тухачевский и Блюхер, наши потери могли бы быть и больше», а документы о результатах учений 1936 года содержат оценки это подтверждающие:

«…Ещё большие потери в реальном бою с немцами понесла бы пехота Якира и Уборевича. Она всюду [на учениях, ВА] шла в атаку на пулеметы «противника» не редкими цепями, а «толпами отделений». Пехота Уборевича вообще не умела вести ближний наступательный бой». <…> «Таким образом, командиры, репрессированные в 37-м, не сумели подготовить Красную армию к войне с Германией, ибо не могли обучить свои войска». [htth://wiki.info/миф обезглавливания-армии].

В либеральной истории СССР акцент в чистках [квалификационный отбор кадров] РККА 1937-38 годов был перенесен на их репрессивную долю с антисоветской, клеветнической интерпретацией. Горбачёвский идеолог ЦК КПСС А. Н. Яковлев (участник войны): «Более 70 тысяч командиров Красной Армии были уничтожены Сталиным ещё до войны». Или других, вообще знакомых с войной понаслышке: «Без войны в застенках и лагерях НКВД погиб почти весь великолепный офицерский корпус – становой хребет Красной Армии».[Коваль В. С. «Барбаросса»: истоки и история величайшего преступления империализма. Киев, 1989]. Подобный бессовестно наглый тон либеральной России –запредельное оскорбление нашей Родины и русского народа. На него можно было бы и не обращать внимание (как это часто через силу приходится делать русским). Но в данном случае ложь о предвоенном «выкашивании» Красной Армии может иметь отношение к предательству в первые дни войны, и в целом – к подготовке ССССР к войне.

Либеральный политический окрас репрессий в РККА обнажил косвенно связанную с германской агрессией проблему троцкизма. Видный революционер и талантливый организатор Л. Д. Троцкий (Бронштейн), стоял у истоков создания Красной Армии, был первым Наркомом «военмора» и одновременно – председателем Реввоенсовета республики. До 1924 года, включая Гражданскую войну, был кумиром армии и пользовался в ней огромным авторитетом. Принципиальный политический водораздел между Троцким и Сталиным в первой половине 20-х годов ХХ века привёл к полному краху позиций первого в партии, исключению из ВКП(б) и высылки из СССР в 1929 году. Смысл же расхождения Троцкого с ВКП(б) заключался в том, что он отрицал сталинский принципиальный вывод о возможности в капиталистическом окружении построить социализм в одной России без победы революции в странах этого окружения.

При этом отметим характерную деталь – заговорческая деятельность Троцкого началась задолго до его вывода из Политбюро ЦК ВКП(б) в 1926 году. Можно себе представить, какая когорта преданных ему кадров осела в РККА за это время! Тот же М. Тухачевский был введен в руководство РККА именно усилиями Троцкого. Враждебная деятельность его против СССР велась организацией под названием «право-троцкистский блок», связанный с разведками, враждебных нам государств. Согласно документам судебного процесса 1937 года по делу «право-троцкистского блока», целью «блока» было свержение общественного и государственного строя СССР, отторжение от него почти всех национальных республик и Приморья. Захват власти блоком возлагался на вооруженную помощь иностранных агрессоров, на условиях расчленения Союза. Многие руководящие участники заговора, были давними агентами иностранных разведок. Один из главных вдохновителей заговора был Троцкий. Его связь с гестапо была доказана на троцкистско-зиновьевских процессах в августе 1936 года и в январе 1937 года.

На них выяснилось, что Троцкий был связан с германской разведкой с 1921 года и с английской (Интеллидженс сервис) – с 1926-го. Обвиняемый Крестинский Н. Н. признался, что по заданию Троцкого вступил в связь с германской разведкой в 1927 году. На процессе обвинения были выдвинуты шести членам «право-центристского блока». Один из руководителей троцкистского подполья, Розенгольц А. П. начал работу на германский генштаб в 1923 году, а на английскую разведку – в 1926-м. Обвиняемые включались в работу: на Германию (4 чел.) с 1923 по 1932 год, на Англию (2) – в 1924 и 1926 годах Японию (1) – в 1934, и Польшу (2) – в 1921 и 1932-м. Все – доверенные люди Троцкого. [Проект «Исторические материалы», «Дело право-троцкистского блока» https://istmat.info/node/31282]

Выяснилось, что «право-троцкистский блок» был связан с военным заговором М. Тухачевского, что подтверждено многими материалами агентурной разведки и свидетельскими показаниями, приведенными в статье Б. Г. Кадырова «Репрессии в Армии в 1937 – 1938 годах. И синдром ХХ съезда КПСС». Об указанной связи сказал Н. Н. Кристинский в заключительном слове на процессе по делу о «право-троцкистском блоке»:

«В феврале 1935 года Пятаков сообщил мне, что между нами, троцкистами, правыми, и военной группой Тухачевского состоялось соглашение о совместном совершении вооружённого переворота. С этого момента я несу ответственность не только за действия троцкистов, но и действия правых и действия военных заговорщиков».

Б. В. Кадыров привёл цифровые данные по всем категориям чистки РККА 37 – 38-х годов, в том числе и по самой малочисленной группе репрессированных – «врагов народа», осужденных по ст. 58 УК РСФСР (измена Родине, подготовка госпереворота и пр.). По ней Военной коллегией Верховного суда СССР и военным трибуналом было осуждено 9913 чел. Из них 1613 приговорены к высшей мере наказания. В их число входит и группа руководителей заговора Тухачевского: застрелившийся Я. Б. Гамарник (начальник Политуправления РККА), В. М. Примаков (командующий Ленинградским военным округом), М. Н. Тухачевский (заместитель Наркома обороны), И. Я. Федько (командующий Киевским военным округом – первый заместитель Наркома обороны), И. Я. Якир (командующий Киевским военным округом) – все советские военачальники высшего ранга. Работа Кадырова отличается тем, что в ней для подтверждения существования и целей этого заговора приведен полный перечень добытых агентурных доказательных документов. [Б.Г. Кадыров. «Репрессии в Армии в 1937 – 1938 годах. И синдром ХХ съезда КПСС». 2014. Институт экономики, управления и права. Казань, Россия].

Русские вам остаётся ответить на ключевой, сакраментальный, вопрос: ПОБЕДИЛ БЫ СОВЕТСКИЙ СОЮЗ В ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ, НЕ ОСУЩЕСТВИВРЕПРЕССИЙ СОМНИТЕЛЬНОГО КОМАНДНОГО СОСТВА КРАСНОЙ АРМИИ В 1937–38 ГОДАХ (несмотря на попавших под них незапятнанных военных – методов селекции надёжности не существовало)!? Тот же вопрос следует распространить и на более ранние, так называемые «сталинские» ПОЛИТИЧЕСКИЕ РЕПРЕССИИ, без которых мы бы (в одной стране победившего социализма в капиталистическом окружении) за 10 лет просто не подготовились к войне, прежде всего, – экономически. Можно себе представить, как бы Красная Армия, не избавившись полно и массово от троцкистского влияния, встретила германскую агрессию, если даже после чисток в 1941 году в гарнизонах Западного направления наблюдался саботаж оборонительных мер. Историки Мартиросян и Мухин без обиняков невыполнение на западном направлении указания И. В. Сталина от 18 мая 1941 года о приведении Вооружённых Сил в боевую готовность, считают продолжением заговора Тухачевского. Ведь кто-то же не только заблокировал сталинское указание от 18 июня, но и – обратную связь с Генштабом контроля его выполнения. Кто?

Остаётся добавить, что после 22 июня 1941 года выяснять, кто виновен в том, что за четыре дня до войны не удалось пограничные округа привести в боевую готовность, представлялось Сталину не самым важным. Больше занимала проблема потери Генштабом управления войсками и неспособность командования округов (особенно Западного), имевших на вооружении новейшие на то время средства, организовать сопротивление противнику. Нужно было встряхнуть страну, сменить систему руководства ею, многое из предпринятого исправить и со всей ответственностью замкнуть управление на себя, справедливо полагая, что только он способен и должен мобилизовать запредельные силы страны.

Ответственным за превращение СССР в «военный лагерь» стал ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КОМИТЕТ ОБОРОНЫ (ГКО), созданный 30 июня 1941 года совместным постановлением всех центральных государственных органов СССР. Постановление сосредоточило в ГКО всю полноту власти в государстве, включая постановку военно-политических задач перед Верховным Главнокомандованием, в целом перед Вооружёнными Силами СССР, с требованием их непрерывного совершенствования. Председателем ГКО утверждается И. В. Сталин, его заместителем – Молотов, членами: Ворошилов, Берия, Маленков; позднее – Булганин, Вознесенский, Каганович, Микоян. Конкретными вопросами производства вооружения и боеприпасов занимался Вознесенский, танков – Молотов, самолётов и авиационных двигателей – Маленков; продовольствием, горючим, вещевым имуществом – Микоян; железнодорожными перевозками – Каганович. Комитет согласовывал запросы фронта и возможности промышленного военного производства.

Писатель Н. Я. Комаров в книге «Государственный комитет обороны постановляет» приводит главные и среди них – первоочередные, задачи ГКО: «мобилизация военнообязанных, подготовка и выдвижение со всей страны на фронт стратегических резервов, перевод экономики на военные рельсы».

* * *

Среди грязной лжи о причинах трагедии 22 июня 1941 года самый подлой и омерзительной, инициированной совместно Хрущёвым и Жуковым, является та, будто «к моменту удара противника наши Вооруженные Силы не были своевременно приведены в боевую готовность. Не были развернуты, так как им, якобы, не ставилась задача быть готовыми отразить готовящийся удар противника, ибо Сталин мол “боялся спровоцировать немцев на войну”»!? Тезис «боялся спровоцировать войну» – свидетельство полного непонимания смысла этого (спровоцировать войну) политического фактора. Как бы относился остальной мир к Советскому Союзу, даже на уровне намёков, полагая, будто он вынашивал планы напасть на Германию, но та, мол, успела его опередить? Одно дело, уверенность мира в том, что СССР – жертва агрессии, другое – подспудный зачинщик войны, что очень хотелось выдать за действительность не только Гитлеру, но многим из капиталистического Запада. Уже давно требуется воля разоблачения нагромождения всей лжи о войне, коростой въевшейся в наше сознание, но никто пока не имел на это права, включая и А. М. Василевского и, тем более – Н. Я. Комарова.

Трудно себе представить, чтоб весь безумный антисталинский вымысел на государственном уровне в действительности стал в советской реальности преамбулой, каркасом, официальной истории Великой Отечественной войны, хранимой строже государственных и военных секретов, бдительно охраняемых партийной пропагандой буквально всей череды послевоенных руководителей СССР и России. Всё по Геббельсу: «Ложь, повторенная тысячу раз, становится правдой». О действительной обстановке в стране накануне фашистской агрессии 22 июня воспользуемся данными из книги Ржевского О. А., Суходеева В. В. «Маршал А. М. Василевский и дело всей его жизни» [Новая и новейшая история. 2005.–№ 3].

«… Чем меньше времени оставалось до начала войны, тем яснее становилось, что мы слабее Германии и нам придется отступать. Может быть, до Смоленска и даже до Москвы.

А. М. Василевский отмечает в своих воспоминаниях: "Генеральный штаб и лица, непосредственно руководившие в Наркомате обороны снабжением, обеспечением жизни и боевой деятельностью войск, считали наиболее целесообразным иметь к началу войны основные запасы подальше от государственной границы – примерно на линии реки Волги. <…> С большим запозданием, но были определены рубежи обороны: наряду с ФРОНТОВЫМ – по советской западной границе, СТРАТЕГИЧЕСКИЙ рубеж – по Западной Двине и Днепру и ГОСУДАРСТВЕННЫЙ рубеж обороны – на дальних подступах к Москве. Соответствующие директивы в середине мая были направлены в приграничные округа. Наступательных задач округам в них не ставилось и допускалась возможность отступления войск в глубь страны. <…> Так в мае – июне 1941 г. на стратегический рубеж по р. Западная Двина и Днепр были направлены 19-я, 21-я и 22-я армии из Северо-Кавказского, Приволжского и Уральского военных округов. НО ГЛАВНЫМ, БЫЛО СТРЕМЛЕНИЕ НЕ ДОПУСТИТЬ ОКРУЖЕНИЯ И УНИЧТОЖЕНИЯ ОСНОВНЫХ СИЛ КРАСНОЙ АРМИИ В ПЕРВЫЕ НЕДЕЛИ СРАЖЕНИЙ, как на то рассчитывали Гитлер и его генералы».

Границу прикрывали 56 из 170 дивизий, имевшихся на западном направлении. В этой связи тот факт, что многие армии и дивизии находились в день нападения Германии на расстоянии до 400 км от границы, видимо, следует оценивать не отрицательно, как это обычно делается [в советской историографии, ВА], а положительно. [Чтобы сократить число возможных ранних намеренных искажений событий и оценок, в этой книге используются в основном источники, опубликованные после 2015 года, ВА].

10 июля 1941 г.: постановление ГКО «О назначении тт. Ворошилова, Тимошенко, Будённого Главнокомандующими фронтов (имелись в виду прежние стратегические направления, ВА) и о преобразовании Ставки Главного Командования в Ставку Верховного Главнокомандования». К. Е. Ворошилов назначался командующим Северо-Западным фронтом, С. К. Тимошенко – Западным и С. М. Будённый – Юго-Западным. Ответственный работник послевоенного Генштаба генерал-полковник Н. А. Ломов объясняет причины появления постановления:

«Необходимость этого решения вызывалась тем, что фронт военных действий развернулся на несколько тысяч километров от Баренцева до Чёрного моря. Быстротечность операций, их огромный размах по фронту и в глубину, прорывы танковых и механизированных группировок противника создали серьёзные трудности в руководстве боевыми действиями Красной Армии непосредственно из Ставки. Пространственный разнос управления по стратегическим направлениям не решал проблемы. Для него необходимо было располагать аппаратом управления и средствами связи, – тем, чем стратегические направления как раз и не располагали».

Состав главнокомандующих стратегических направлений был опрометчиво выбран по представлениям об их личных военных качествах, проявленных в Гражданской войне, при отсутствии способов проверки их современной военной эрудиции и взглядов на будущую войну с, в принципе недостаточно изученным, военизированным фашизмом всесторонне развитой Германии.

В отличие от героев, проявивших себя на передовой линии Великой Отечественной, заместитель начальника Оперативного управления Генштаба, генерал-майор А. М. Василевский не сразу занял в ней (войне) место, уготовленное ему судьбой, благодаря недюжинному интеллекту и энергии этого человека, проявляемой на всём его жизненном пути. И, конечно, – пересечению этого пути с Иосифом Виссарионовичем Сталиным.

«Он неоднократно пытался представить руководству Генштаба дельные предложения, однако ни недостаточно уверенно проявивший себя в это время начальник Оперативного управления Г.К. Маландин, ни почти не бывавший в своём рабочем кабинете начальник Генштаба Г.К. Жуков не смогли вникнуть в них и по достоинству оценить. Лишь с новым назначением на пост Начальника Генерального штаба Б. М. Шапошникова творчеству и инициативе Алексея Михайловича была дана зелёная улица. Возглавив в конце июля 1941 года Оперативное управление, Василевский одновременно становится заместителем Начальника Генштаба и вместе с Борисом Михайловичем, а иногда и один, часто по несколько раз в сутки, бывает у И. В. Сталина. С этого момента стал раскрываться талант Алексея Михайловича как военного руководителя огромного масштаба». [В. Зимонин, доктор исторических наук, профессор, академик РАЕН. Очерк Дирижёр Великой Отечественной войны. 2013].

В самое напряжённое для Отечества время вклад Василевского в оборону столицы оказался и весомым, и своевременным, и, главное, – он был достигнут безошибочно точными тактическими действиями, рассчитанными по запросам Ставки ВГК, для успешного завершения Красной Амией сурового периода конца 1941 года в свою пользу. Чтобы уловить связь этого факта с плодотворным и тесным взаимодействием малочисленной передовой группы начальника Оперативного управления эвакуированного Генштаба с Верховным Главнокомандующим, не обойтись без ознакомления с ходом и результатами событий обоих, имевших место, оперативных оборонительных периодов Московского сражения, следовавших друг за другом.

Шёл четвёртый месяц войны. Отгремело важное упорное Смоленское сражение (с 10 июля по 10 сентября 1941 года), в котором было уничтожено 250 тыс. солдат и офицеров вермахта, больше, чем за первые два года Второй мировой войны. Здесь был, по существу, сорван гитлеровский план «молниеносной войны» с Россией. На пути к Москве враг был остановлен ценой жизни 700 тысяч убитых и раненых красноармейцев, давших столице два месяца на её подготовку к отражению наступления гитлеровцев. В своих «Воспоминаниях» Василевский так писал об этом этапе войны:

«Предметом большой заботы Ставки и Генерального Штаба являлось Центральное направление. Мы держали постоянно в поле зрения действия советских войск на этом направлении. К осени здесь обозначилась некоторая стабилизация. Было очевидно, что это произошло только после того, как наши войска беспримерной стойкостью в обороне и решительными контрударами [под Смоленском, ВА] нанесли крайне чувствительный удар германской группе армий «Центр», сорвав их первую попытку с ходу прорваться к Москве».

Стратегическое положение Красной Армии к первой военной осени оставалось крайне напряженным. Гитлеровские войска сохраняли свои преимущества. Несмотря на огромные потери, которые с начала агрессии составили к концу сентября 1941 года уже более 530 тыс. человек, фашистская армия продолжала продвигаться на восток, по-прежнему владела стратегической инициативой, имея превосходство в силах и средствах и удерживая господство в воздухе. На московском направлении, гитлеровцы намеревались быстро решить судьбу войны в свою пользу. В Германии понимали, что пока Москва остается вдохновляющим и организующим центром борьбы, победа над Советским Союзом невозможна.

6 сентября 1941 года Гитлер подписал директиву № 35 на проведение операции по захвату Москвы, стянув сюда свои лучшие силы. Против трёх наших фронтов — Западного, Резервного и Брянского — враг сосредоточил 74,5 дивизий общей численностью 1.800 тыс. человек, 1.700 танков и штурмовых орудий, 950 боевых самолетов. Мы имели в строю около 1.250 тыс. человек, 990 танков и 677 самолетов. В ходе оборонительного этапа Московской битвы советское командование навязало противнику «войну на истощение» («когда в бой бросается «последний батальон», который должен решить исход сражения»). Враг дважды пробовал взять Москву. Первый раз 30 сентября 1941 года, начав операцию «Тайфун», он пошёл в лобовое наступление группой армий «Центр» и 7 октября окружил 7 советских армий в районе Вязьмы (663 тыс. человек). 19 октября в Москве было введено осадное положение. 30 октября первое наступление на столицу было остановлено в Наро-Фоминске (70 км от Москвы). За Октябрь 1941 года к Москве были подтянуты резервы, в основном из Сибири и Дальнего Востока (58 стрелковых и 15 кавалерийских дивизий).

Повторное наступление немцев 15 ноября 1941 года, когда мороз после небывалой рспутицы сделал дороги проходимыми, оно началось с попытки взять столицу с помощью фланговых ударов: с севера из подмосковного Клина (84 км от Москвы) и с юга – из Тулы. 24 ноября враг захватил Солнечногорск (62 км). Тулу фашистам взять не удалось, и ИХ НАСТУПЛЕНИЕ ВЫДОХЛОСЬ. В том повторном вражеском наступлении был и свой символический, совершенно уникальный «бой "последнего батальона"», экзотически решивший судьбу Московского сражения, не без находчивости И. В. Сталина.

В конце ноября 1941 года немецкая танковая группа подошла к Москве с северо-запада где-то в 30 км от Кремля (в районе Дедовска). Им противостояла 16-я армия генерала Рокоссовского, имевшая ничтожное артиллерийское прикрытие – всего по два орудия на 1 км фронта. Немцы об этом прекрасно знали и не сомневались в успехе прорыва и соответствующего развала всей линии советской обороны. И вдруг их танки встретил убийственный заградительный огонь невиданной мощи. Потеряв 21 танк, генерал-полковник Гёпнер изменил направление удара, но и там его ждали таинственные пушки-"чудовища". Решив, что они наткнулись на новое мощное «громобойное» оружие русских, немцы остановились выяснять обстановку. В итоге армия Рокоссовского выиграла несколько суток, наконец дождавшись пополнения. Фронт стабилизировался, а через пять дней, 5 декабря 1941 года, началось контрнаступление Красной Армии, идея которого возникла в Ставке ВГК ещё в ноябре, после срыва первой попытки противника прорваться к столице.

К. К. Рокоссовский в своих воспоминаниях писал: «Артиллерии не хватало для борьбы силами, уже брошенными в сражение. А разведка доложила о появлении новых вражеских танковых частей. Армию крайне нужно было усилить артиллерией. Очень не хотелось, но вынужден был обратиться к Г. К. Жукову. Разговор предстоял не из приятных. Стоически выслушал всё сказанное в мой адрес. Мой запрос дошёл до И. В. Сталина. Тот ответил: "У меня тоже нет резервов противотанковой артиллерии. Но в Москве есть артиллерийская академия. Там много опытных артиллеристов. Пусть подумают и в течение суток доложат о возможном решении проблемы". Обратились (возможно, и сам И. В. Сталин) к 71-летнему профессору Д. Е. Козловскому. По его совету в Мытищинском арсенале расконсервировали двенадцать 6-дюймовых орудий образца 1877 года. Они изготавливались для штурма добротных крепостей и прекрасно зарекомендовали себя в Русско-Турецкую войну. Боеприпасы для них не сохранились, но удалось использовать английские трофейные 100-фунтовые снаряды. Ресурс орудий оценивался в 5-7 выстрелов, но и это было жизненно необходимо. Прицелов не было. На цель орудия, закопанные в землю, наводили через ствол.

* * *

13 октября 1941 года приказом Государственного Комитета Обороны (ГКО) по решению И.В. Сталина генерал армии Г. К. Жуков отзывается с Северо-западного (Ленинградского) направления и назначается командующим объединённым Западным фронтом. Вступая в должность Жуков ознакомился с положением на фронте, с ситуацией в войсках после окружения армий под Вязьмой. Её он оценил так: «Фронта обороны на западном направлении фактически уже нет, образовалась ничем не заполненная большая брешь, которую нечем закрыть, так как никаких резервов нет, все пути на Москву по существу открыты». [Кулаченков П. С. «Роль Г. К. Жукова в Московской битве». Молодой ученый. — 2019]. И тут же Кулаченков обращает внимание на ключевую, «забытую» Жуковым деталь обстановки:

«Однако, окружение советских войск под Вязьмой ещё не означало их уничтожения. Немецкие танки, стоявшие по периметру вяземского котла, держали советские войска в кольце, но на Москву не шли. К Москве пока продвигались только несколько немецких дивизий. В этом случае перед Жуковым стояла задача остановить эти передовые немецкие части, и заново организовать оборону столицы, пока на Москву не обрушился удар всей группы армий «Центр» фельдмаршала фон Бока – на её Можайскую линию (противотанковую, длинной 250 километров из ДОТов и ДЗОТов)».

Если по выражению Б. М. Шапошникова, Генеральный Штаб действительно «Мозг армии», то в пору Великой Отечественной войны этот «мозг» работал в Оперативном управлении Генштаба и осенью 41-го –принадлежал начальнику этого управления – Алексею Михайловичу Василевскому, ещё мало кому известному, но, как оказалось, непревзойдённому, стратегу-интеллектуалу. Именно ему Верховный Главнокомандующий, объявил благодарность и присвоил звание генерал-лейтенанта за детализацию той обстановки, с которой новый командующий на Западном фронте «первым делом разобрался». Мало того, переброска с другого фронта в Москву кавалерийского корпуса Белова – тоже результат заботы Василевского, чтобы танки Гудериана остановить у Тулы. Никто не отбирает у Г. К. Жукова славы победы в Московской битве, уверенно одержанной в свойственном ему стиле. Хотя такие победы требуют и не обходятся без коллективной военной деятельности.

4 ноября командному составу фронта зачитывается приказ о приговоре к расстрелу командира 133-й стрелковой дивизии Герасимова и комиссара Шабалова «За невыполнение приказа об обороне города Руза и самовольный отход с занимаемых позиций». А ранее, ещё в первом наступлении немцев на Москву, Жуков, зная о тяжелейших условиях и многократном превосходстве сил противника на рубежах, в которых 16-я армия Рокоссовского героически обороняла Волоколамск, приказал специальной комиссии Военного совета фронта расследовать причины, всё-таки захвата города немцами 27 октября. Расследование кончилось угрозами Военного совета Западного фронта на следующую операцию: "Если Клин будет отдан врагу (как Волоколамск? ВА), вы будете арестованы и преданы суду военного трибунала".

Итог Московской битвы – все резервы немецкого командования были исчерпаны в наступлении, тогда как советское командование сумело сохранить основные силы (из состава стратегических резервов в бой были введены только 1-я Ударная и 20-я армии). Немецкие войска потерпели ощутимое поражение. В результате контрнаступления они были отброшены на 100 – 250 км. В то же время противник, тем не менее, сумел сохранитьфронт и на нём – Ржевско-Вяземский плацдарм. Советским войскам также не удалось разгромить (да она и не знала пока, как это делается) группу армий «Центр». В соотношении сторон наша Действующая армия к началу декабря была доведена почти до 4,2 млн. человек, около 2 тыс. танков и 2.238 боевых самолётов. Вражеская – около 4 млн. человек, около 2 тыс. танков и штурмовых орудий и 3.280 боевых самолетов. Превосходство противника сохранялось в артиллерии и самолетах. Но гораздо важнее было то, что в начале декабря ГКО сумел подготовить крупные стратегические резервы, которые Ставка могла использовать для усиления Действующей армии. Вопрос же об обладании стратегической инициативой был отложен до кампании 1942 года.

События, описанное выше, хорошо известны из Истории Великой Отечественной войны. Но для нас они прояснили – в какой мере справедлив упрёк И. В. Сталину в «Воспоминаниях» А. М. Василевского в недостаточности его оперативно-стратегической подготовки в 1941 году войны? Оказывается, если имеет, то не в полной мере потому, что по срочности и важности среди других забот такая подготовка Сталину требовалась далеко не в первую очередь, что подтвердил сам Василевский:

«Крупным мероприятием явилось завершение подготовки очередных и внеочередных резервных формирований. <…> Здесь, на основании решения ГКО, принятого ещё 5 октября, формировалось десять резервных армий. Создание их на протяжении всей Московской битвы было одной из основных и повседневных забот ЦК партии, ГКО и Ставки. <…> Без всякого преувеличения должен сказать: в исходе Московской битвы решающее значение имело то, что партия и советский народ своевременно сформировали, вооружили, обучили и перебросили под столицу новые армии».

Уверенность в успешности контрнаступления под Москвой у ГКО и Ставки была настолько велика, что 15 декабря, то есть через десять дней после его начала, в Москву возвратились аппарат ЦК и некоторые государственные учреждения. Вывод Василевского о значении резервов в Московском сражении в цифрах конкретизирует отчёт самого ГКО:

К концу 1941 года было сформировано 286 стрелковых дивизий. Боевой состав Западного фронта, защищавшего Москву, в начале декабря по сравнению с началом октября возрос с 30 до 50 стрелковых дивизий, с 5 до 11 – авиационных дивизий, с 4 до 22 –танковых бригад, с 28 до 53 – артиллерийских полков».

Откровенное признание по этому поводу сделал и последующий начальник Оперативного управления Генштаба конца войны С. М. Штеменко:

«Мы считали, что Сталин допускает ошибку [при неиспользовании стратегических резервов в начале войны, ВА]. В декабре месяце, когда немецкие войска были обескровлены [под Москвой, ВА], Сталин ввёл их в действие. Немец от Москвы был отброшен. Только тогда мы поняли, насколько Сталин велик был не только в стратегии, но и в тактике. <…> Сама идея контрнаступления под Москвой возникла в Ставке Верховного Главнокомандования после того, как только первая попытка противника прорваться к столице была сорвана».

К месту упомянуть и высказывание Адольфа Гитлера, включённого американцами в 1942 году в список 100 великих полководцев, с оценкой хода войны на восточном фронте, когда грандиозные сражения, выигранные Красной Армией, были ещё далеко впереди:

«Любой другой народ после сокрушительных ударов, полученных в 1941-1942 годах, вне всякого сомнения, оказался бы сломленным. Если с Россией этого не случилось, то своей победой русский народ обязан железной твёрдости этого человека, несгибаемая воля и героизм которого призвали и привели народ к продолжению сопротивления…». И это в общем-то не пустые слова фюрера. Наш замечательный, объективный русский учёный, далеко не сталинист и не коммунист, Александр Зиновьев признавался: «Я ведь войну с первого дня видел, всю её прошёл. Я знаю, что и как было. Если бы не Сталин, не сталинское руководство, разгромили бы нас уже в 1941 году».

* * *

В напряжённом военном «реверсе» поединка противоборствующих сил под Москвой, запредельной мощи и накала, от момента срыва отчаянной попытки гитлеровцев прорваться в Москву в конце 1941 года до начала нашего решительного контрнаступления от её стен на откатывающуюся группировку войск Вермахта, в критической обстановке, в столице от эвакуированного Генерального Штаба для обеспечения советских боевых действий осталась лишь горстка (!) генштабистов. Вот, что об этом рассказал А. М. Василевский:

«15 октября 1941 года Сталин вызвал меня к себе и приказал возглавить при нём [Сталине, ВА] группу Генерального штаба в Москве из восьми офицеров. Я стал возражать, – с таким количеством людей работать нельзя, нужно гораздо больше. Но Сталин стоял на своём. Несмотря на мои возражения, повторил, чтобы я оставил себе 8 офицеров Генштаба, и я сам – девятый. Только уже позднее я понял его упорство. Оказывается, на аэродроме уже стояли в готовности самолеты на случай эвакуации Ставки и правительства из Москвы, и на них были расписаны все места. На всю группу было оставлено девять мест –для меня и моих офицеров. Об этом мне потом рассказал Поскрёбышев. То, что самолеты стояли в готовности, было абсолютно правильным, немецким танкам нужно было всего несколько часов ходу, чтобы быть в центре Москвы... Наступило время невероятного напряжения сил. Дни сливались с ночами. Мы жили одной мыслью: отстоять Москву».

Под Москвой Василевский отвечал за скрытную переброску резервов, «принятие экстренных мер по укреплению можайской линии обороны и восстановлению нарушенного фронта». Именно за эти две напряжённые недели Сталин смог оценить эффективность работы Василевского и 28 октября 1941 года присвоил ему очередное звание генерал-лейтенанта.

В «Воспоминаниях» Алексей Михайлович не обходит этот эпизод стороной, отмечая, что «за выполнение ЗАДАНИЯ оперативная группа Генштаба в октябре 1941 года была поощрена. Четверым присвоили очередные воинские звания генералов». На одного, выдвигаемого на генерал-лейтенанта, И. В. Сталин попросил написать представление Василевскому. Узнав на кого именно, Алексей Михайлович категорически отказался. Не касаясь сути выполнявшихся заданий Ставки, Василевский в «Воспоминаниях» рассказал, как к группе и непосредственно к нему относился так много переживший за эти недели Верховный Главнокомандующий:

«Это приятное событие [поощрение передовой группы ГШ, ВА], во время Московской битвы было не единственным, тронувшим нас до глубины души, вниманием И. В. Сталина, человека в гневе вспыльчивого, и несдержанного, но в то же время поразительно заботливого в условиях крайне тяжёлой обстановки. В эти особо напряжённые дни он сказал нам о том, что мы для себя обязаны изыскивать в сутки как минимум пять-шесть часов для отдыха, иначе плодотворной работы получиться не может». <…> «Для меня, –вспоминает А. М. Василевский – Сталин сам установил время отдыха – от 4 до 10 часов утра и проверял, выполняется ли это его требование».

«В другой раз –продолжает Алексей Михайлович – ноябрьским вечером 41-го года, также в период жесточайших оборонительных боёв за Москву, при докладе о положении на фронте, Сталин обратил внимание, что я от переутомления еле стою на ногах. Он вызвал в кабинет своего секретаря А. Н. Поскрёбышева и попросил его немедленно выяснить в санатории «Архангельское», можно ли там обеспечить хороший отдых в эту ночь Василевскому. Тут же поступил ответ, что санаторий готов меня принять. Сталин приказал мне немедленно по возвращении в Генштаб отправиться в санаторий и до утра как следует поспать. К моему приезду там был готов ужин, но не успел я сесть за стол, как Сталин позвал меня к телефону. Он попросил напомнить, где находится сейчас Иваново-Вознесенская ополченческая дивизия. «Я что-то забыл», — добавил он».

Этот телефонный звонок в санаторий дал повод А. М. Василевскому рассказать ещё об одной уникальной способности Иосифа Виссарионовича:

«Я не жаловался в те времена на свою память, но замешкался — та дивизия передислоцировалась, и я не смог сразу назвать точно место её нахождения. Сталин немного подождал, а потом сказал: «Ладно, не надо, я вспомнил», – и повесил трубку. <…> У Сталина была удивительно сильная память. Я не встречал людей, которые бы так много помнили. Он знал не только всех командующих фронтами и армиями, а их было свыше ста, но и некоторых командиров корпусов и дивизий, а также руководящих работников Наркомата обороны, не говоря уже о руководящем составе центрального и областного партийного и государственного аппарата. В течение всей войны И.В. Сталин постоянно помнил состав стратегических резервов и мог в любое время назвать то или иное формирование. Феноменальная память давала Сталину преимущество как Верховному Главнокомандующему. Он не нуждался в постоянных справках, хорошо знал обстановку на фронтах, положительные стороны и недостатки военачальников, возможности промышленности удовлетворять запросы фронтов, наличие в распоряжении Ставки запасов вооружения, артиллерии, танков, самолётов, боеприпасов, горючего, так необходимых войскам, и сам распределял их по фронтам".

В мемуарах крупных советских военачальников общим местом и единодушным выводом в характеристике И. В. Сталина было то, что он «просто поражал полководцев глубокими знаниями военной техники, технологии и тактико-технических характеристик оружия». Говорят, начальник артиллерии Л. А. Говоров при обсуждении вопросов артиллерийской техники с Верховным Главнокомандующим всегда имел с собой памятку с записями характеристик и других сведений по артсистемам и боеприпасам для них.

В войну общее число военных операций было 1300 (51 стратегическая общевойсковая, более 250 – фронтовых операций и около 1000 – армейских). И все они были им изучены и проконтролированы! При этом, как отмечают военные историки Б. Соловьёв и В. Суходеев: «…Многие подробности развития военных операций знал только он, только ему были известны военные резервы и места их сосредоточения, новые виды боевой техники. В решении всех стратегических вопросов последнее слово принадлежало И. В. Сталину». [Игорь Евсин, «Сталин – настоящее имя Победы», 08.05.2014].

При всей своей редкой покладистости и интеллигентности Алексей Михайлович Василевский при полном отсутствии заносчивости имел волевой и настойчивый характер. Для него приказ Ставки ВГК рушил субординации и авторитеты любого ранга, препятствующие его выполнению, хотя он был генерал-лейтенантом (статус командующего армией) – лишь начальником Оперативного управления Генштаба. Первый пример такого правила был связан с взаимодействием Василевского с генерал-полковником Коневым С.И. в организации контрнаступления в Московском сражении. Замысел контрнаступления, несмотря на тяжёлое военное положение, созрел в Ставке ещё в начале ноября 1941 года, а в его 20-х числах – началась разработка наступательных действий объединённого Западного фронта. Особо выгодное положение для наступления занимал Калининский фронт Конева. Когда Ставка в конце ноября потребовала от последнего доложить план операции, И. С. Конев попытался доказать невозможность привлечения Калининского фронта к наступлению ввиду слабой укомплектованности его соединений (мол, дивизии фронта насчитывают всего по 2-3 тыс. человек). Василевский сходу назвал командующему точные цифры боевого состава 4-х его дивизий – состав каждой был минимум в 2 раза больше названных Коневым.

О стиле убеждения более высокопоставленного военачальника (по указанию Верховного Главнокомандующего) говорит телефонный разговор Василевского с И. С. Коневым утром 1 декабря с разъяснением смысла направленной ему директивы Ставки ВГК:

«Сорвать наступление немцев на Москву и тем самым не только спасти Москву, но и положить начало серьёзному разгрому противника можно лишь активными действиями с решительной целью. Если мы этого не сделаем в ближайшие дни, то будет поздно. Калининский фронт, занимая исключительно выгодное оперативное положение для этой цели, не может быть в стороне от этого. Вы обязаны собрать буквально всё для того, чтобы ударить по врагу, а он против вас слаб. И, поверьте, успех будет обеспечен».

При этом Алексей Михайлович напомнил командующему об усилении его войск ещё одной дивизией Северо-Западного фронта. Затем, выехав в штаб И. С. Конева, на месте Василевский совместно с командованием фронта завершил разработку плана операции, по которому и было принято решение начать контрнаступление 5 декабря, и как представитель Ставки ВГК, он помог Калининскому фронту успешно перейти в контрнаступление. Приведенный эпизод из «Воспоминаний» Василевского расширяет Вячеслав Зимонин:

«В конце ноября — начале декабря 1941 года в основном за счёт выдвижения из глубины резервных армий была создана новая группировка войск, соответствовавшая замыслу Ставки ВГК на проведение контрнаступления на западном стратегическом направлении. Успех контрнаступления под Москвой, А. М. Василевский связал со своевременным накоплением и целеустремленным использованием советским командованием стратегических резервов. Подготовка резервов в битве под Москвой по затрату усилий практически была эквивалентна самому проведению крупной операции. Это надо было суметь за короткий срок скрытно перебросить восемь резервных армий в районы их оперативного применения. Всего в период битвы за Москву в состав Западного, (Резервного, Калининского и Брянского) фронтов поступило 34 дивизии и 40 бригад — это ли не свидетельство высочайшего искусства руководства Генштаба, в первую очередь А. М. Василевского!».

Конечно, московское контрнаступление не было (и не могло быть) гладким и проводилось под давлением Верховного Главнокомандующего. 12-го декабря 1941 года он в присутствии Василевского передал командующему Калининским фронтом по прямому проводу:

«Действия вашей левой группы нас не удовлетворяют. Вместо того, чтобы навалиться всеми силами на противника и создать для себя решительный перевес, вы... вводите в дело отдельные части, давая противнику изматывать их. Требуем от вас, чтобы крохоборскую тактику заменили вы тактикой действительного наступления».

Командующий фронтом попробовал сослаться на оттепель, трудности переправы через Волгу, получение немцами подкрепления и пр., но в заключение сказал: «Понял, всё ясно, принято к исполнению, нажимаю вовсю».

О высокой работоспособности А.М. Василевского в сотрудничестве с Верховным Главнокомандующим в период битвы за Москву свидетельствуют факты, опубликованные бывшим начальником Историко-архивного и военно-мемориального центра современного Генштаба полковником Ю. Н. Сёминым. «Только с 20 сентября по 5 декабря 1941 года им [Василевским] подписаны 112 документов по оперативному руководству войсками, подавляющая часть которых написана им лично или под его непосредственным руководством. За этот же период он 42 раза был на докладах у Верховного Главнокомандующего».

* * *

А ведь поприще И. В. Сталина в период стремительной потери нашей западной территории далеко не исчерпывалось управлением Вооружёнными Силами на фронте. Предстояло мобилизовать силы «страны огромной», готовой «на смертный бой», чтобы срочно нивелировать объективное военное превосходство Вермахта, умевшего воевать куда лучше Красной Армии. Ответственность за всё это нёс Государственный Комитет Обороны СССР. Размах и объём деятельности ГКО были пропорциональны масштабу советского государства, при этом срочность достижения результата требовалось сжать в доли времени памятных ударных сталинских пятилеток 30-х годов. Теперь их нужно было стиснуть до месяцев и недель.

Не помню, кому принадлежит высказывание:

«Вторая мировая в значительно большей степени, чем любая из прежних войн, была войной на истощение, исход которой зависел в первую очередь не от талантов военачальников, а от эффективного использования ресурсов воюющих сторон. В эпоху массовых национальных армий, которая началась в Европе с конца XIX века, решающее значение приобретает отлаженная работа экономического и политического механизма страны. В таких условиях просто нет возможности проявиться каким-то особым дарованиям полководца. <…> От военачальника требовались, прежде всего, способности организатора».

О масштабах деятельности ГКО можно судить хотя бы потому, что за 1.626 дней своего существования Комитет принял 9.971 постановление. И решение около двух третей из них тем или иным образом относились к вопросам экономики и организации военного производства.

«В ходе обсуждения проблем Председатель ГКО И. В. Сталин получал необходимые справки и устные предложения от аппарата Совнаркома, Госплана и соответствующих ведомств. Затем снова в узком компетентном кругу рассматривались возможные варианты и принимался оптимальный. Уполномоченные ГКО несли всю полноту ответственности по законам военного времени за практическое проведение каждого принятого решения в жизнь. Подавляющее большинство исполнителей постановлений ГКО и людей, непосредственно причастных к ним, единодушны: то было суровое, крайне трудное, но героическое время, отданное самому святому делу – защите Социалистической Родины. Все они (люди) считают, что какими бы жестокими не были по срокам, технологическому исполнению или военным соображением, решения ГКО, выполнение их являлось непреложным законом, ибо люди знали, каждая строка постановления этого высшего военно-политического органа власти военного времени ведёт к одной цели –Победе над врагом».

«Сталину были присущи большие организаторские способности. Он сам много работал, но и умел заставить работать в полную меру сил других, выжать из них всё, что они могли дать». (Василевский А.М. «Дело всей жизни. Воспоминания»).

В течение суток Сталин принимал сотни решений и постановлений (многие из них были долговременными), связанных с различными аспектами вооружённой борьбы, включая огромную работу тыла. Приходится удивляться, как мог один человек всем этим руководить!? В какой-то мере ответ на этот вопрос можно найти в описании А. М. Василевским коллективного метода работы Иосифа Виссарионовича:

«И. В. Сталин обладал не только огромным природным умом, но и удивительно большими познаниями. Его способность аналитически мыслить приходилось наблюдать во время заседаний Политбюро ЦК партии, Государственного Комитета Обороны и при постоянной работе в Ставке. Он неторопливо, чуть сутулясь, прохаживается, внимательно слушает выступающих, иногда задаёт вопросы, подаёт реплики. А когда кончится обсуждение, чётко сформулирует выводы, подводит итог. Его заключения являлись немногословными, но глубокими по содержанию и, как правило, ложились в основу постановлений ЦК партии или ГКО, а также директив или приказов Верховного Главнокомандующего. Но бывало, что кто-то по указанию Сталина прямо на заседании готовит проект. Сталин подойдёт, прочитает написанное, иногда внесёт поправки, а если проект не удовлетворяет, сам продиктует его новый вариант. Подобная практика существовала и в Ставке. Если во время обсуждения вопроса возникала необходимость, Сталин предлагал кому-либо, в том числе и мне, готовить директиву. Написанная от руки, она тут же подписывалась Сталиным или как Верховным Главнокомандующим, или как Наркомом обороны, и её немедленно несли на шифр и телеграф для передачи в войска.

* * *

Ставка Верховного Главнокомандования была создана уже на второй день войны, 23 июня 1941 года постановлением Совета Народных Комиссаров и ЦК ВКП(б) №825. Последнее её наименование (10 июля 1941 года) – Высший чрезвычайный орган военного управления для стратегического руководства Советскими Вооружёнными Силами в Великой Отечественной войне. Первоначально в неё вошли: Нарком обороны (председатель) Тимошенко, Жуков, Сталин, Молотов, Ворошилов, Будённый и адмирал Кузнецов. С 10 июля Ставку возглавил сам И. В. Сталин и в её состав – добавлен вновь назначенный начальником Генштаба, Борис Михайлович Шапошников.

Обстановку в Ставке ВГК характеризует (на тот момент) заместитель Верховного Главнокомандующего Г. К. Жуков:

«И. В. Сталин в годы войны выполнял пять обязанностей и работал напряженно по 15—16 часов в сутки. Работа в Ставке была физически очень тяжёлой, каждый трудился в меру своих сил и возможностей. Все равнялись на Сталина, а он, несмотря на свой возраст, был неутомим, активен и, когда кончилась война, он как-то сразу постарел, стал менее подвижен, ещё более молчалив и задумчив».

Более срочной, чем подход к организации отражения германской агрессии в начале войны была масса неотложных материальных проблем вооружённой борьбы. Так, например, ещё до образования ГКО 25 июня 1941 года непосредственно Политбюро ЦК ВКП(б) само приняло срочное решение об увеличении выпуска тяжёлых и средних танков, и тут же – о переброске авиазаводов из прифронтовой полосы в тыловые районы страны. В сентябре ГКО уже утвердил первую модернизационную программу выпуска самолетов и авиамоторов. В промышленности на военное производство переводилось почти всё машиностроение. На его предприятиях налаживался выпуск танковых корпусов, минометов, снарядов, мин и авиабомб.

18 июля 1941 г.: постановление ГКО «О мерах по обеспечению Красной Армии тёплыми вещами на зимний период 1941-42 гг.». На основе эвакуированных в восточные районы страны фабрик и предприятий создавались новые очаги легкой индустрии. Там начали работать 50 крупных швейных, трикотажных и кожевенно-обувных предприятий: 12 хлопчато-бумажных, 4 шерстяных и 4 шёлковых, не считая швейного оборудования, размещённого на свободных площадях действующих местных фабрик. Текстильные фабрики страны резко увеличили выработку шинельного сукна, специальных тканей военного назначения, бельевых, одёжных, разнообразных технических. Большие трудности с кадрами почувствовали все предприятия хлопчатобумажной промышленности.

«Ушли на фронт кадровые рабочие –мужчины. Профессии помощников мастеров, слесарей, ремонтировщиков оказались весьма дефицитными. Решать эту проблему следовало в считанные часы и дни. Я призвал женщин в послерабочее время овладеть дефицитными для нас специальностями, а также передать родным, близким, знакомым, чтобы на работу вышли добровольцы, пенсионеры. И люди как один откликнулись на этот призыв, – вспоминает директор швейного комбината Н. М. Молотков. – Признаться в то время у меня стёрлось в сознании понятие «рабочий день». Практически он продолжался сутки. Урывками спал в кабинете. Инженерно-технические работники, мастера тоже потеряли счёт часам и дням».

Во всём этом государственном конвейере обороны Сталин оставался уникальной личностью – титаническим генератором энергии настроя масс: и в Ставке Верховного Главнокомандования, и Государственном Комитете Обороны и ЦК ВКП(б) – везде, где результат в наибольшей степени зависел от дисциплинированности, настойчивости, и оперативности выполнения сонмища множившихся, как снежный ком, задач.

«Постепенно отрабатывался механизм принятия постановлений ГКО, в котором было немало членов Политбюро ЦК ВКП(б). Комитет назначал и смещал высшее военное командование, решал все военно-стратегические вопросы, налаживал работу транспорта, промышленности, сельского хозяйства, занимался снабжением армии и населения, государственной безопасности. При этом обязательным являлось присутствие члена ГКО, первого заместителя Председателя Совнаркома, Николая Алексеевича Вознесенского».

По близости к Сталину, доверию, симпатии, а главное, – по личной коммунистической этике, Вознесенский в ГКО напоминал Алексея Михайловича Василевского в Ставке ВГК, любимца, если такое имело место в душе (в полном смысле этого слова) Верховного Главнокомандующего в отличие от восприятия им того же Г. К. Жукова, которого он высоко ценил за редкий полководческий талант («его отношения [со Сталиным, ВА] я бы назвал сложными – имел Верховный претензии и по стилю работы Жукова, которые, не стесняясь, ему высказывал, но Сталин никогда не отождествлял личных отношений с деловыми».) [А. Голованов].

Вот каким представил Н. А. Вознесенского в своих «Воспоминаниях» А.М. Василевский:

«Он нередко не соглашался с мнением И. В. Сталина, других членов Политбюро и точно называл количество материально-технических средств, которые может дать промышленность для рассматриваемой операции. Его мнение являлось решающим. Н. А. Вознесенский прекрасно знал народное хозяйство, имел точные сведения о его работе и в своих суждениях, оценках почти никогда не ошибался». <…> «Я сохранил о Н. А. Вознесенском самые лучшие воспоминания. Его отличало не только глубокое знание народного хозяйства, но и постоянная целеустремленность, заряженность на работу. Он любил работать много и не уставал от дела. Николай Алексеевич обладал колоссальной энергией. Когда ни позвонишь, неизменно найдешь его работающим. Н. А. Вознесенский являлся и сильным организатором: если ему поручалась какая-то задача, можно было быть уверенным в том, что она будет решена. И ещё запомнился он как человек — обаятельный, доступный, благожелательный. Он был цельной и яркой натурой, прекрасным представителем государственных и хозяйственных кадров ленинской школы».

4 июля 1941 г.: постановление ГКО «Выработка военно-хозяйственного плана обеспечения обороны страны». Первоочередная экономическая задача страны заключалась в ликвидации существовавшего военно-технического превосходства фашистской армии и резком наращивании в целом боеспособности советских Вооружённых Сил.

«4 июля поздно вечером Н. А. Вознесенский вернулся из Кремля – рассказывает начальник отдела военного снабжения А. П. Ковалёв – экстренно вызвал своих заместителей и начальников отделов. Он сообщил, что ГКО принял постановление о выработке народно-хозяйственного плана страны на IVквартал 1941 года и более дальнюю перспективу, так как война принимала затяжной характер. Началась напряжённая работа. Сотрудники Госплана перешли на казарменное положение. В моём кабинете рядом с письменным столом поставили солдатскую кровать. Спать приходилось урывками, работали по 16 – 18 часов в сутки».

Менее чем за полтора месяца план был готов. Он предусматривал развёртывание производственной базы в Поволжье, на Урале, в Сибири, Казахстане и Средней Азии; перевод туда наиболее крупных предприятий тяжёлой индустрии, ввод там электрических мощностей на 1.386 тыс. киловатт, 5 новых доменных- и 27 мартеновских печей, блюминг, 5 коксовых батарей, 50 каменноугольных шахт, строительство с объёмом капитальных работ на сумму 16 млрд. рублей. Планировалось наращивание там производства угля, нефти, авиабензина, чугуна, стали, проката, алюминия, меди, селитры, азотной кислоты. Создавалась инфраструктура для всего конгломерата военно-технических наркоматов с выделением им площадей и помещений.

* * *

22 сентября 1941 г.: постановление ГКО «Об улучшении медицинского обслуживания раненых бойцов и командиров Красной Армии». Обстановка на фронте требовала всё более интенсивного развёртывания госпиталей. Вводом их в строй занимались Главное военно-санитарное управление и наркомат Здравоохранения СССР.

«В трудный период летне-осенней кампании 41-го года Главное санитарное управление для эвакуации раненых и больных в тыловые районы сформировало 286 постоянных военных санитарных поездов. До 20 декабря 1941 года в глубь страны было эвакуировано более 395.635 коек. Если в начале войны в гарнизонных госпиталях было развёрнуто 35.540 коек, то уже к 1 августа 1941 года их число только в эвакуационных госпиталях возросло до 658 тысяч. Всего с начала войны по январь 1945 года было эвакуировано и реэвакуировано для возвращения в строй 1.033 тыс. военнослужащих. На завершающем этапе битвы с фашизмом только на фронтах было сосредоточено 2.110 различных госпиталей, лабораторий и других первых медицинских учреждений. За 1.418 дней боевых действий на фронте было возвращено в строй 72,3 % раненых и 90,6 % больных солдат и офицеров. Ни в одной армии мира ещё никогда не достигались столь высокие результаты». [Кувшинский Д. Д. «Служба здоровья: Военная медицина на страже здоровья воинов», М., 1971].

Неоценимый вклад в спасение жизней советских солдат внесла выдающийся микробиолог Зинаида Ермольева, глава Всесоюзного института экспериментальной медицины. В войну многие воины умирали не от самих ранений, а от последующего заражения крови. Ермольевой, была поставлена задача — получить и наладить производство антибиотика пенициллина. Она уже имела опыт работы для фронта — остановила вспышку холеры и брюшного тифа в войсках во время Сталинградской битвы в 1942 году. Создание пенициллина снизило смертность раненых и больных в госпиталях на 80%, сократило число ампутаций на четверть, позволило многим солдатам избежать инвалидности и вернуться в строй для продолжения службы.

Изобретение пенициллина лишь одно из свидетельств победного вклада в Великую Отечественную войну советских ученых, работавших по всем научным направлениям — от медицины до математики. Советская наука помогла решить огромное число чрезвычайно трудных, необходимых фронту задач. После войны президент Академии наук СССР Сергей Вавилов написал:

"Почти каждая деталь военного оборудования, обмундирования, военные материалы, медикаменты — всё это несло на себе отпечаток предварительной научно-исследовательской мысли и исследований". Война с первых дней определила направления работ советских ученых. Уже 23 июня 1941 года на внеочередном заседании Академии наук СССР было решено перейти на военную тематику, поиск и конструирование средств обороны, научную помощь промышленности, мобилизацию сырьевых ресурсов страны. Вавилов отметил, что одним из многих просчетов, повлиявших на провал фашистского похода на СССР, была недооценка гитлеровцами советской науки.

В военные годы резко возросла необходимость производства в промышленных масштабах жидкого кислорода из воздуха для металлургии, медицины, многих других целей, но главное — для производства взрывчатки. Эта задача была решена под руководством выдающегося физика Петра Капицы. Разработанная им в 1942 году турбокислородная установка в начале 1943 года была запущена в эксплуатацию. В другой области металлург Андрей Бочвар разработал новый легкий сплав — цинковистый силумин и новый принцип создания отливок из него, обеспечившие значительное сокращение массы и расхода металла для моторов военной техники. Принципиальную роль для выпуска машин имела также электрическая сварка, в изобретение которой решающий вклад внёс Евгений Патон. Его методом удалось осуществлять сварку под флюсом в вакууме, позволившую в десятки раз нарастить темпы производства танков. Под руководством Исаака Китайгородского была решена проблема создания бронестекла с прочностью в 25 раз, превышающей прочность обычного стекла. В результате удалось создать прозрачную пуленепробиваемую броню для кабин советских боевых самолётов.

К началу войны Ленинградский физико-технический институт создал механизм защиты кораблей в портах и военно-морских базах от магнитных мин. Особые заслуги в достижении Победы принадлежат математикам, прежде всего в – научно-технических проблемах артиллерии и авиации. С потерей советских нефтедобывающих районов решающую роль в поисках новых месторождений внесли советские геологи. Невозможно переоценить найденную Андреем Трофимуком, будущим академиком, концепцию поиска нефти, которая в трудную минуту помогла найти нефтеносные месторождения в Башкирии, что обеспечило бесперебойный поток на фронт горюче-смазочных материалов.

Соратником и непререкаемым авторитетом для И. В. Сталина в развитии науки, особенно в военное время, был Пётр Капица, написавший вождю 49 писем, который тот изучал с красным карандашом. Решения по изложенным в письмах проблемам, иногда принимались в считанные дни. Учёный с мировым именем относился к редкой когорте тех, кто говорил Сталину в интересах дела только правду, причём всегда со своей острокритической оценкой.

* * *

Теперь, после войны, нетрудно понять, что сближало Василевского и Вознесенского, этих двух похожих, исключительно честных людей, преданных Социалистической Родине, Советскому народу, ВКП(б) и её Генеральному секретарю, никогда не скрывавших от него правды, какой бы горькой она ни была. Вопрос «любимчиков» Генерального секретаря/Верховного Главнокомандующего, вообще кажется недискуссионным. Индивидуальность личности Сталина и его дела были настолько слитны, что почти невозможно определить, откуда возникала и как созревали симпатии И. В. Сталина. Такое чувство, как симпатия и любовь у него были надёжно заблокированы другим чувством – долга, и только по силе этого чувства в человеке вкупе с его работоспособностью и достигаемыми результатами, он ценил и относился к нему. А поскольку для дела он собирал и окружал себя людьми именно по такому критерию, казалось, что он ценит их всех одинаково. И всё же, в обострённой эмоциональности Сталина, проявлявшейся в отношениях с людьми в основном лишь неукротимыми вспышками гнева, надо думать, должна же была существовать и другая, противоположная – притягательная её составляющая, которую многие улавливали в тесных связях Иосифа Виссарионовича с А. М. Василевским. Эта тема нашла отражение в очерке доктора исторических наук, академика РАЕН В. Зимонина, посвящённом исследованию феноменамаршала А. М. Василевского под названием «Дирижёр фронтов Великой Отечественной войны», опубликованного в журнале «Спутник» в 2005 году.

«Если начало Великой Отечественной войны Алексей Михайлович Василевский встретил генерал-майором, заместителем начальника Оперативного управления Генерального штаба, то уже в июне 1942 года он становится начальником Генштаба, в октябре одновременно — заместителем Наркома Обороны, а 16 февраля 1943 года ему присваивается высшее в то время воинское звание — Маршал Советского Союза».

Иосиф Виссарионович быстро обратил внимание на грамотного, дисциплинированного и инициативного начальника Оперативного управления Генштаба – ближайшего помощника и соратника Б. М. Шапошникова (однажды встретив Василевского в коридоре Кремля Сталин в шутку сказал: «А вот тот, кто приносит нам плохие вести»). Сближение со Сталиным началось с момента, когда в августе Генштаб, как инструмент Ставки подвергся серьезной перестройке, не столько организационной, сколько в стиле и методах работы. Суть её сводилась к обеспечению сочетания в военном руководстве коллективного управления войсками и сохранением за командующим, главнокомандующим (в том числе и Верховным) права единоличного принятия решений и ответственности за результат. 10-го августа 1941 года И.В. Сталин утверждает разработанное с участием А. М. Василевского «Положение о Генеральном штабе», с чего началась структурная перестройка и всего высшего военного командования Вооруженных Сил.

«По мере повышения уровня организаторской функции Оперативного управления, углубления его значения в процессе стратегического планирования, рос в глазах Верховного Главнокомандующего и личный авторитет Василевского» (В. Зимонин)

Нужно сказать, что именно о роли Генерального Штаба («конька» начальника Оперативного управления) в централизованном руководстве войсками и на фронтах войны мнения Верховного Главнокомандующего и А. М. Василевского поначалу существенно расходились. В решении всех сталинских задач действовал его основополагающий принцип: «КАДРЫ РЕШАЮТ ВСЁ». Суть расхождений заключалась в их взглядах на значимость и универсализм квалифицированных военных специалистов в структуре Генштаба и в командном составе фронтов при проведении операций. Свои доводы Алексей Михайлович обосновывал с характерной для него, высоко научной позиции:

«Вторая мировая война предъявила невиданно высокие требования к штабам, особенно высшим. Возросла не только потребность в стратегическом, едином руководстве военными действиями. Неизмеримо поднялось значение Генерального Штаба в разработке планов кампаний и операций, в обобщении и распространении опыта войны. В гигантских размерах увеличился и объем его организаторской работы. Не ошибусь, если скажу, что ни в одной войне прошлого не предъявлялись столь высокие требования к генштабам, как в минувшей. ВТОРАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА В ОПРЕДЕЛЕННОМ РОДЕ ЯВЛЯЛАСЬ И ВОЙНОЙ ШТАБОВ».

Эту мысль Алексей Михайлович высказал в противовес стремлению Сталина «насытить» грамотными военными специалистами в первую очередь руководящие кадры Действующей армии. Василевский всегда остро переживал, когда такие кадры Верховный Главнокомандующий искал в Генеральном Штабе:

«Правда, поначалу нашу работу осложняла некоторая недооценка И. В. Сталиным значения и места аппарата Генштаба в руководстве фронтами, да и в деятельности Верховного Главнокомандования. Как только страна вступила в войну, начальник Генштаба Г. К. Жуков был направлен на Юго-Западный фронт для помощи командованию фронтом в организации отпора врагу. Бывший до осени 1940 года начальником Генштаба Б.М. Шапошников отбыл на Западный фронт представителем Главного командования. Первого заместителя начальника Генерального штаба генерала Н. Ф. Ватутина откомандировали на Северо-Западный фронт, где он через некоторое время был назначен начальником штаба этого фронта. Заместитель начальника Генштаба В. Д. Соколовский и начальник Оперативного управления Г. К. Маландин с группой работников этого управления отбыли на Западный фронт. Из Генерального штаба были откомандированы на фронты ещё ряд квалифицированных работников. Учитывая порою крайне слабую укомплектованность Генштаба руководящими кадрами, я вынужден был неоднократно докладывать о своём беспокойстве за его деятельность в Ставке Верховного Главнокомандования».

В декабре 1942 года перед срочным убытием в Сталинград Василевский набрался смелости и обратился к И. В. Сталину с просьбой назначить начальника штаба Закавказского фронта генерал-лейтенанта А. И. Антонова, выдающиеся способности которого он уже оценил и очень хотел иметь его начальником Оперативного управления и первым заместителем начальника Генштаба. В ответ Сталин, пережив более чем двухмесячный (с 30 сентября по 4 декабря 1941) кошмар Обороны Москвы, хотя и не прямо, выразил свой взгляд на действительное значение Генерального Штаба на текущий момент войны для Ставки и в целом для Верховного Главнокомандования:

«Напрасно Вы так озабочены работой Генштаба. Главное сейчас для Ставки, для Генштаба, да и для всех — это успешное выполнение проводимых и намеченных нами операций, на них и должно быть сосредоточено всё Ваше внимание, сюда должно быть направлено и основное внимание Генштаба, к тому же всё важнейшее по ним Генштабом уже сделано, а с остальными канцелярскими делами мы как-нибудь справимся и без Вас, а когда Вы будете необходимы здесь как начальник Генерального Штаба при решении новых задач, то не беспокойтесь, мы Вас не забудем и пригласим. Если же у Генерального Штаба в процессе его работы встанут какие-либо серьёзные затруднения и появится необходимость помочь ему, то думаю, что Вы сможете это сделать и находясь на фронте. А в основном сейчас не Вы должны помогать Генштабу, а Генштаб Вам».

Согласие Сталина на назначение в Генштаб А.И. Антонова Сталин всё-таки дал, хотя обычно трудно сходился с человеком, долго присматривался к нему. А поскольку он лично не знал А. И. Антонова, то не сразу допустил его к работе в Ставке заместителем Начальника Генерального Штаба. Сталин, даже согласившись на это назначение, не сразу поверил и по достоинству оценил Антонова. И тому несколько месяцев пришлось утверждаться в глазах Верховного, выполняя ответственные задания в войсках. Василевский же, считая, что лучшей кандидатуры, чем Антонов, не найти, тащил на себе двойную ношу, работал и за себя, и за своего заместителя, пока Алексей Иннокентьевич проходил своеобразный испытательный срок. Вот как в итоге И. В. Сталин оценил выбор Василевского своего заместителя:

«Но узнав его, проникся к нему уважением, и когда пришла пора в 1945 году переключить меня для работы в качестве командующего фронтом, он легко пошёл на то, чтобы назначить Антонова начальником Генерального Штаба».

* * *

В своих «Воспоминаниях» Василевский высказал, в чём он сам конкретно видел свою собственную роль в помощи Верховному Главнокомандующему:

«Начальник Генерального Штаба при помощи аппарата Генштаба прежде всего был обязан: держать Верховное Главнокомандование не только полностью в курсе всех основных фронтовых событий, но и, располагая данными всех видов разведки, своевременно предупреждать Ставку о возможных замыслах коварного врага и тем самым оберегать фронт от всяких неприятных и неожиданных осложнений».

Что касается явно напускного «лёгкого» сталинского отношения к Генеральному Штабу, то его разоблачает показательная ремарка А. М. Василевского:

«… Я остро чувствовал и воспринимал ту довольно жёсткую, не дававшую каких-либо скидок требовательность, которую предъявлял ко мне Верховный Главнокомандующий почти каждый раз за те или иные упущения или промахи в работе Генерального Штаба. Поэтому я, будучи в отрыве от Генерального Штаба, принимал все меры к тому, чтобы обеспечить себе возможность для более эффективного руководства его работой».

Тему своих отношений со Сталиным в конце жизни Алексей Михайлович затронул в интервью журналисту Василию Пескову. На вопрос возникали ли конфликты в Ставке, Василевский ответил:

«Конечно! Иначе и быть не могло. Со Сталиным спорить, правда, решались немногие. Но сам он, слушая иногда очень горячие споры, улавливал истину и умел менять уже, казалось бы, принятое решение. Что касается Сталина, то, надо сказать, человеком он был незаурядным, с натурой сложной, противоречивой. В силу положения на нём лежала особая ответственность. Эту ответственность он глубоко сознавал. Будучи человеком сильной воли, но с крайне неуравновешенным и жёстким характером, Сталин в ту пору серьёзных неудач на фронте часто выходил из себя, срывая гнев иногда и на людях, которых трудно было винить…. Ко мне Сталин относился всегда хорошо. На протяжении войны я неизменно чувствовал его внимание, сказал бы, даже чрезмерную заботу, как мне казалось, далеко мной не заслуженные. В особо хорошем расположении духа Верховный мог сказать, например, такие слова: "Товарищ Василевский, Вы вот массой войск руководите, и у Вас это неплохо получается, а сами, наверное, и мухи не обидели?.."».

Последняя фраза И. В. Сталина говорит о многом личном, связывающих этих людей. О каждом из них в отдельности и принципиальной разнице их характеров – о природной мягкости, которую в Василевском Иосиф Виссарионович, видимо, особо ценил. Почти всех знаменитых командующих войны объединяло и связывало их единое родовое происхождение – из рабоче-крестьянских народных низов, затем учёба военному делу (Жуков – в школе унтер-офицеров), затем – служба в Красной Армии и рост в должностях и званиях. В этой общности военного комсостава контрастно выделялся Георгий Константинович Жуков: с одной стороны – военный талант, с другой – человек с нравственными изъянами, проявившимися с окончанием войны и особенно отвратительно – после ухода из жизни И. В. Сталина.

С другой стороны, удивительное, почти невозможное совпадение. Исключительные и почти одинаковые родословные были у Сталина и Василевского, в корне отличные от морально-социальных устоев остальных советских военачальников. Возможно обоих сближало редчайшее в ту пору в военной среде, духовно-православное жизненное начало. Василевский родился в 1895 году на Среднем Поволжье в небольшом селе Новая Гольчиха, (ныне микрорайон города Вичуга Ивановской области) в бедной многодетной семье сельского священника. Учебу начал в церковно-приходской школе. В 14 лет (1909 год) окончил духовное училище в Кинешме и поступил в Костромскую духовную семинарию, отличавшуюся прогрессивными взглядами. Сдав за последний год экстерном экзамены в семинарии, Василевский поступил в Алексеевское пехотное училище (которое много раньше окончил и его интеллектуальный покровитель – Б. М. Шапошников).

Иосиф Сталин (Джугашвили) родился в 1879 году в нищей семье сапожника, в маленьком грузинском городе Гори. Окончил с отличием духовное училище, благодаря чему смог продолжить образование в семинарии. В 15 лет вступил в социалистический кружок, а в 20 – выпустился из семинарии, не получив диплома. Рано начал писать стихи. Не менее шести на грузинском языке опубликованы за подписью Сосо Джугашвили. Есть среди них вошедшие в классику грузинской литературы. Одно («Шёл он от дома к дому, / В двери чужие стучал») – известно на русском языке. И Иосиф, и Александр, имея хорошие голоса, пели в церковных хорах, оба повзрослев, курили трубки. О Сталине выразил своё мнение Г. К. Жуков:

«Он много читал и был хорошо осведомленным человеком в самых разнообразных областях знаний. Поразительная работоспособность, умение быстро схватывать суть дела позволяли ему просматривать и усваивать за день такое количество самого различного материала, которое под силу только самому незаурядному человеку». И ещё одно качество: «И. В. Сталин умел внимательно слушать, когда ему докладывали со знанием дела. Ко всем он обращался одинаково — строго и официально» (кроме Шапошникова, которого неизменно называл по имени и отчеству).

О Василевском очень точно сказал писатель K. M. Симонов:

«Алексей Михайлович соединял в себе непреклонную волю и удивительную чуткость и деликатность. Он был замечательным представителем русской интеллигенции в рядах нашей Советской Армии, которой он отдал всю свою жизнь и все свои силы…».

Более развёрнутую профессиональную характеристику А. М. Василевскому дал его подчинённый, генерал армии С. М. Штеменко:

«Глубокое знание природы войны и способность предвидеть ход и исход самых сложных сражений очень скоро выдвинули А. М. Василевского в первый ряд советских военных руководителей. Отличительной чертой Александра Михайловича всегда было доверие к подчинённым, глубокое уважение к людям, бережное отношение к их достоинству. Он тонко понимал, как трудно сохранять организованность и чёткость в критической обстановке неблагоприятно развивавшегося для нас начала войны, и старался сплотить коллектив, создать такую рабочую обстановку, когда совсем не чувствовалось бы давления власти, а лишь ощущалось крепкое плечо старшего, более опытного товарища, на которое в случае необходимости можно опереться. За его теплоту, душевность, искренность мы все платили ему тем же. Василевский пользовался в Генштабе не только высочайшим авторитетом, но и всеобщей любовью».

* * *

Как бы то ни было, создаётся впечатление, что в результате совместной «каторжной» работы с Верховным Главнокомандующим в период организации обороны Москвы, А. М. Василевский стал нужен лично Сталину как выдающийся военный талант, преданный делу, при этом исключительно порядочный и сдержанный, к тому же – двужильный человек. Но в то же время, крепко державший (в отличие от никудышнего штабиста Жукова) в руках Генеральный Штаб. Дело в том, что в советском обществе подобные откровенные размышления могли появиться только через достаточное время после войны («большое видится на расстоянии») – ранее мешала атмосфера мемуарного ажиотажа с дележом подвигов и заслуг военачальниками и ветеранами былых боевых действий, успешных и почти никогда – провальных.

2000-ые годы – как раз время новых поколений и спокойных раздумий о Великой Отечественной войне, включая темы отношений не только «Сталин – Василевский», но и более широких и острых: «Жуков – Сталин – Василевский»; «Сталин – Хрущёв – Жуков». Тем более, что указанные противопоставления коренным образом трансформировались буквально за десяток лет после окончания войны, вплоть до недопустимого провала в откровенную подлость. Исследования же «Сталин – Василевский», как наиболее чистые и человечные, не подвергшиеся влиянию времени, привлекают не только военных специалистов, таких как академик РАЕН В. Зимонин, но и мыслящих, неравнодушных людей, например, земляка Василевского, бывшего преподавателя МФТИ из Вичуга («Роль вичужан в битве за Москву. Часть 1. Василевский и Сандалов». (valuh, November 30th, 2016) с акцентом на самую интересную – нравственную сторону этих отношений.

«… Алексей Михайлович Василевский. Именно на его плечи взвалилась основная тяжесть организации обороны столицы и подготовки неожиданного для немцев контрнаступления. Жуков – это следующий уровень, он исполнитель, он выполнял приказы, подготовленные Василевским. Общий контроль обстановки и выработка стратегических решений легла на оперативную группу офицеров Генштаба во главе с А. Василевским. Сам Генштаб вместе с Шапошниковым был эвакуирован. Всего в этой группе вместе с Василевским было десять человек [вичужанин ошибся – девять, ВА]. Ровно столько, сколько могло бы поместиться в самолёт вместе со Сталиным и его окружением, в случае срочной эвакуации, если бы вдруг немцы ворвались в Москву. Именно в битве за Москву Васильевский проявил себя как талантливый стратег. Задача стратега не только выработка направлений главных ударов, но и виртуозное маневрирование резервами… Гениальность стратега – когда всё это удаётся сделать в тайне от врага. И это Василевскому удалось как никому – и во время подготовки Московского контрнаступления, и в Сталинградской битве, и на Курской Дуге».

При этом Вичужанин ревностно и рискованно берётся за справедливое сопоставление Г. К. Жукова и А. М. Василевского на основании их ролей в Великой Отечественной войне. «Сталину хватило двух недель, чтобы по достоинству оценить военно-аналитическую прозорливость Василевского, что Главнокомандующий отметил присвоением ему звания генерал-лейтенант». Правильность такого решения подтвердилась в конце 1941 года, когда Вся тяжесть подготовки контрнаступления под Москвой, особенно Калининского фронта, легла на плечи А. М. Василевского. И дальше следует неординарный вывод, наверное, преподавателя-физика МФТИ:

«В решающие годы войны Василевский больше всех остальных встречался со Сталиным в его кабинете в Кремле. Даже в 1941 году Василевский общался со Сталиным в два раза больше, чем Жуков. Сталин, видимо, относился к Василевскому как к сыну и всячески опекал его. Возможно, Сталин считал Василевского своим альтер эго (второе Я), особенно, когда Василевский, как представитель Ставки, выезжал на фронт. К сожалению, после смерти Сталина стал выпячиваться Жуков и задвигаться в тень Василевский. Хотя роль Василевского в годы войны скорее более значима, чем роль Жукова».

Кстати, бо́льшую роль Василевского признают и зарубежные военные исследователи. Среди них британский профессор Дж. Робертс называет Василевского "архитектором победы" в Сталинградской битве, который "повел себя более чем скромно". Вичужанин, сравнивая значимость Василевского и Жукова, видимо, не знал, что именно Василевский предложил Ставке ВГК решение о контрударе под Москвой, а также о том, что исторический приказ №396 от 1-го декабря 1941 года об этом первом советском контрнаступлении вышел за подписью: «Ставка Верховного Главнокомандования. И. Сталин, А. Василевский». Возражать Вичужанину трудно, даже без тех фактов, что он, наверное, не смог добыть для своих доводов из труда самого Василевского:

«Перед Московской битвой начальник тыла А. В. Хрулёв с работниками Наркомата путей сообщения сидели у меня в кабинете и вместе с работниками Генштаба составляли план перевозок резервов, оружия, боевой техники, боеприпасов и т. д.» (из «Воспоминаний Василевского).

Для чего понадобились конкретно Хрулёв и работники Наркомата путей сообщения? На это вопрос Вичужанину отвечает октябрьское решение Государственного комитета обороны.

5 октября ГКО принимает решение о защите столицы. В район Гжатска и Можайска выезжает государственная комиссия в составе В. М. Молотова, К. Е. Ворошилова, В. С. Абакумова и Л. З. Мехлиса. «Вместе с ней от Ставки направляется А.М. Василевский с группой офицеров Генштаба. Он получил задачу организовать заслон для тех войск, которые вырвались из вяземского котла и отходили к Москве. В течение четырех суток из отдельных частей и групп воинов были собраны и направлены в район Можайска четыре полнокровные стрелковые дивизии. <…> Вернувшись в Москву, А.М. Василевский проникается заботами об усилении войск, оборонявших столицу».

«По рекомендации Василевского, например, И. В. Сталин принимает решение о переброске к Москве 2-го кавалерийского корпуса П. А. Белова с Юго-Западного направления. Василевский лично осуществлял контроль отправки вагонов под войска, конский состав и боевую технику корпуса, что способствовало своевременному прибытию этого соединения, нанесшего существенный урон противнику под Москвой». (В. Зимонин). Это был момент тревоги, когда жизнь всей страны была максимально напряжена заботой о фронте.

15 октября 1941 г.: постановление ГКО «Об эвакуации столицы СССР г. Москва»:

«В виду неблагополучного положения в районе можайской оборонительной линии Государственный Комитет Обороны постановил: 1) Поручить т. Молотову заявить иностранным миссиям, чтобы они сегодня же эвакуировались в г. Куйбышев... 2) Сегодня же эвакуировать Президиум Верховного Совета СССР, а также Правительство во главе с заместителем Председателя СНК т. Молотовым (т. Сталин эвакуируется завтра или позднее, смотря по обстановке). 3) Немедля эвакуироваться органам Наркоматам обороны и военмора в г. Куйбышев, а основной группе Генштаба — в Арзамас. 4) В случае появления войск противника у ворот Москвы поручить НКВД — т. Берия и т. Щербакову произвести взрыв предприятий, складов и учреждений, которые нельзя эвакуировать, а также электрооборудования метро (исключая водопровод и канализацию). Председатель ГКО И. Сталин».

В тот же день, 13 числа, катастрофическим исходом завершилась Вяземская оборонительная операция войск Западного и Резервного фронтов. В районе Вязьмы были окружены и практически разгромлены 37 дивизий, 9 танковых бригад, 31 артиллерийский полк РГК и 4-е полевых армейских управления. Однако самоотверженная борьба окруженных войск позволила Ставке ВГК принять экстренные меры по укреплению можайской линии обороны и восстановлению нарушенного фронта. В соответствии с директивой Ставки ВГК соединения и части Резервного фронта, влились в Западный фронт. Его Военный совет приказал войскам, развернувшимся на Можайской линии обороны, не допустить прорыва немецко-фашистских ударных группировок в восточном направлении.

Об урегулировании гражданского состояния в самой Москве сообщает статья Б. Егорова [сайт Russia Beyond, 3 января 2021 года “Человек, которому Сталин безгранично доверял”]. Речь идёт об А. С. Щербакове, начальнике Советского информационного бюро, обязанном круглосуточно освещать для населения ход боевых действий на фронте.

«С 15 по 17 октября 1941 года столица была объята паникой, массовым бегством жителей, мародерством, разбоями и грабежами. Щербаков приложил немало усилий по нормализации обстановки. Он добился, чтобы под трибунал были отданы сбежавшие из города директора столичных предприятий, исключены из партии поддавшиеся страху партийные работники. По поручению Сталина Александр Сергеевич выступил по радио, успокаивая горожан словами: «За Москву будем драться упорно, ожесточенно, до последней капли крови».

Накануне, по документальным материалам Н. Я. Комарова, стало известным, что 13 октября 1941 г. было принято несколько постановлений ГКО:

1) о частичной эвакуации оборудования, персонала и членов семей с предприятий текстильной промышленности Москвы, Московской и Ивановской областей; 2) об эвакуации: Большого государственного академического театра Союза ССР, Московского художественного академического театра им. Горького, Малого академического театра и театра им. Вахтангова; 3)об эвакуации заводов Наркомчермета «Серп и Молот» и «Электросталь»; 4) об эвакуации: оборудования канала Москва-Волга»; скота, тракторов, комбайнов и прочего ценного имущества колхозов, совхозов, МТС из районов Тульской и Московской областей; 5) эвакуации оборудования и кадров завода № 8 Калининграда Московской области, занятых на производстве 85-мм зенитной пушки; 6) о плане эвакуации электростанций из Тульской и Московской областей. Все —с указанием пунктов их прибытия.

«Всего с 30 сентября по 15 октября 1941 года состоялось 19 Постановлений Государственного Комитета Обороны и издано 8 директив Ставки Верховного Главнокомандования, касающихся оборонительного этапа Московского сражения, без учёта решений Политбюро ЦК, городского и областного обкомов ВКП(б)». [Комаров Н. Я., Куманев Г. А. «Великая битва под Москвой: Летопись важнейших событий. Комментарии». — М. Институт российской истории РАН, 2002].

* * *

Непросто решалась задача быстрейшего обустройства на новых местах тысяч предприятий, эвакуированных из оккупированных немцами западных промышленных центров Советского Союза.

7 августа 1941 г.: постановление ГКО. «О порядке размещения эвакуированных предприятий». Рассказывает парторг ЦК ВКП(б) [ГКО ввёл такую партийную должность на крупных предприятиях страны, ВА] Челябинского тракторного завода Е. В. Мамонтов:

«…Сначала в Челябинск приехали рабочие и специалисты Кировского [Ленинградского, ВА] завода во главе с директором И. М. Зальцманом. Они привезли с собой на Урал традиции питерского пролетариата и рабочий опыт. Вскоре прибыли 15 тыс. рабочих Харьковского дизель-моторного завода. Чтобы выполнить постановление ГКО по объединению трёх крупных заводов, предстояло в кратчайшие сроки построить новые здания и провести перепланировку действующих цехов ЧТЗ. На пустыре рядом с заводом началось сооружение огромного танкового корпуса, способного разместить под одной крышей эвакуированный «Кировский». Строители работали в три смены без выходных. В начале октября в новый корпус, на котором ещё кое-где не было крыши, стали затаскивать станки. Их предварительно налаживали на улице под навесами, дабы не мешать строителям. Освободили длинный газогенераторный корпус ЧТЗ для харьковских мотористов».

«Главный инженер Кировского завода Н. Л. Духов в Челябинске быстро организовал поточно-конвейерное производство танков КВ («Клим Ворошилов»), занялся модификацией танков, включая Т-34. И уже с июня 1943 года под его руководством создаются тяжёлые танки ИС («Иосиф Сталин»). ИС-2 стал самым эффективным тяжёлым танком Второй мировой войны. На таких производственных примерах в очередной раз видна абсурдность утверждений, будто мы не были готовы к войне. В поединке технической мысли и способности организовать производство выиграл СССР с такими людьми, как строитель танков Духов и артиллерист Грабин».

И. В. Сталин хорошо знал, следил, продвигал и поощрял инициативы выдающегося артиллерийского конструктора Василия Грабина, но именно во взаимоотношениях с ним произошло драматическое столкновение двух схожих сильных характеров – честолюбивого упрямства, праведного упорства и переживания за упускаемый вклад в Победу.

4 января 1942 года заседание ГКО: «О 76-мм дивизионной пушке ЗИС-3 Грабина». Повод – "мнения" будто Грабин, вместо налаженного выпуска пушек, уже стоящих на конвейере, занимается "самодеятельностью". Сталин вызвал конструктора с докладом и документами, потребовал объяснений о преимуществах нового орудия, внимательно и терпеливо выслушал все его доводы. А затем вступил с Грабиным в спор такого накала, что «схватил за спинку стул и грохнул ножками об пол со словами: «У Вас конструкторский зуд, Вы всё хотите менять и менять»!

Затем Иосиф Виссарионович попросил на сутки всю документацию, принесённую конструктором на заседание ГКО – Сталин любил вникать в детали. Не потребовалось и суток, как уже в 5 часов утра в квартире Василия Гавриловича Грабина раздался телефонный звонок. Это был Сталин. Он произнёс только два слова: «Вы правы». Потом, добавил: «Работайте, как работали раньше!». А на следующий день председатель ГКО позвонил Грабину со словами:

«То, что Вы сделали, сразу не понять и по достоинству не оценить. Больше того, поймут ли Вас в ближайшее время? Ведь то, что Вы сделали, это революция в технике. ЦК, ГКО и я высоко ценим Ваши достижения. Спокойно заканчивайте начатое дело».

Как вспоминал конструктор в своей книге «Оружие Победы», на следующий день в Кремле в сильный мороз состоялся широкий показ пушки, продолжавшийся несколько часов:

«На осмотр пришли Сталин, Молотов, Ворошилов и другие члены ГКО в сопровождении маршалов, генералов, ответственных работников Наркомата обороны и Наркомата вооружения. Потом Сталин ещё раз вызывал Грабина побеседовать и выдвинул одно важное требование. На этот раз, вопрос встал о максимальном упрощении конструкции орудия с тем, чтобы сделать его производство не только дешёвым, но также быстрым и лёгким в сборке. В итоге, количество деталей орудия сократили почти вдвое. Оно славилось своей надёжностью, неприхотливостью и безотказностью. Солдаты любовно называли его: «Залп Имени Сталина». Немцы же за скорострельность (25 выстрелов в минуту) ЗИС-3 прозвали "трещёткой".

С конвейера сошло 48 тысяч таких пушек – самое большое количество орудий одной марки, произведенных за всю войну. Если вспомнить трагическое начало фашистской агрессии, тогда главная опасность исходила от немецких танков. «По ним стреляли из всего, что было под рукой: из противотанковых ружей и пушек – дивизионных и корпусных гаубиц, «Катюш» и зениток всех калибров». В критическую зиму 1941-42 года 70 % артиллерийского противотанкового резерва Верховного Главнокомандо-вания приходились на зенитки (орудия, удобные и для стрельбы по танкам). Но вот, прошёл год и на фронтах главным оружием в борьбе с вражескими танками стали дивизионные пушки ЗИС-3 образца 1942 года. На 1 января 1943 года уже 60 % Резерва ВГК составляли именно эти, 76-мм пушки нижегородского машиностроительного завода № 92, директором которого был опытный производственник А. С. Елян.

ЗИС-3 была последней и самой совершенной 76-мм дивизионной пушкой Красной Армии. В чём же секрет её успеха? На ЗИС-3 удалён весь неработающий металл, применён впервые в отечественных 76-мм пушках дульный тормоз; клёпанные станины заменены более лёгкими, трубчатыми, облегчено было всё возможное.

«Мнение, что ЗИС-3 – лучшее 76-мм орудие Второй мировой войны, абсолютно оправдано, – писал германский профессор Вольф, бывший руководитель артиллерийских конструкций у Круппа. – Можно без всякого преувеличения утверждать, что это одна из самых гениальных конструкций в истории ствольной артиллерии». Но главное достоинство ЗИС-3 – высокая технологичность. «Особая заслуга Грабина заключается в разработке и осуществлении им метода скоростного проектирования артиллерийского вооружения, совмещающего конструкторские и технологические процессы. Это сделало возможным организацию в сжатые сроки массового производства новых образцов орудий. Инженеры систематически снижали количество деталей конструкции – с 2080 до 719. Соответственно снижалось и количество станко-часов, необходимых для изготовления одного орудия. Именно унификация позволила одному заводу выпускать десятками тысяч орудия различных назначений – танковые, противотанковые и дивизионные. ЗИС-3 вошла в историю как первая в мире пушка, поставленная на поточное производство и конвейерную сборку. К концу 1942 года лишь один завод выпускал в день до 120 пушек – до войны это была месячная норма». [С. Н. Славин, «Оружие победы», 2005].

* * *

У Верховного Главнокомандующего не было особого рабочего кабинета. Кабинет Генсека ЦК партии являлся и кабинетом Ставки. Если Василевский находился в Москве, ему звонил И.В. Сталин (или Поскрёбышев) и приглашал вечером, обычно к часам 20 – 21, прибыть в Центральный Комитет.

«Повестка доклада предварительно не называлась. Приходилось самому определять, какие вопросы кроме общей обстановки на фронтах будут интересовать И. В. Сталина и присутствующих у него членов Политбюро и ГКО. Просматриваю материалы, готовлюсь. Когда приходил в Центральный Комитет, случалось, что И.В. Сталина интересовал какой-то другой вопрос. Но чаще всего обсуждались положение на фронтах и вопросы материального обеспечения Действующей армии. Доклады приходилось делать очень быстро. В них говорилось не только о положении на фронтах, но давалась и оценка их действиям, вносились предложения, докладывались просьбы Военных советов фронтов и предложения Генштаба. Протоколов этих заседаний никогда не велось. Но по обсуждаемым вопросам, если требовалось, тут же готовились решения, причём оформлялись они, в зависимости от содержания рассматриваемого вопроса, постановлением ЦК партии или ГКО, директивами Ставки Верховного Главнокомандования».

А. М. Василевский знакомит читателя и с некоторыми естественными рабочими привычками Иосифа Виссарионовича:

«Не совсем точно представляют рабочее место Сталина. Пишут, что Сталин работал за письменным столом. За всё время войны, а я бывал у него в это время часто, да и после войны ни разу не видел, чтобы он что-то за этим столом писал. Документы и бумаги действительно лежали на этом столе. Но читал ли он документы, писал ли — он всегда сидел за концом длинного стола заседаний. Отработает документы, берёт и относит на письменный стол, а оттуда берёт новую пачку бумаг.

Полностью согласен с Г.К. Жуковым по поводу злополучного глобуса [Хрущёв на ХХ съезде КПСС утверждал, будто Сталин воевал по глобусу]. Его в рабочем кабинете И. В. Сталина не было, он находился в комнате отдыха, а туда мало кто приглашался. У Сталина всегда имелись подготовленные Генштабом рабочие карты по всем направлениям и театрам войны, в каких была необходимость.

И ещё деталь. Сталин любил пить чай. Обычно во время заседания он нажимает кнопку, Поскрёбышев приносит стакан чаю и лимон. Сталин берёт и выжимает в стакан лимон, затем идёт в комнату отдыха, приносит бутылку армянского коньяка, льёт из неё в чай ложку или две и тут же уносит бутылку обратно и потом во время работы пьёт чай по глотку…».

* * *

В самый острый и тревожный момент первой советской победной битвы с фашистами – под Москвой, невероятно мощным общественно-политическим стимулом (сейчас даже невообразимым) стратегического значения стало торжественное празднование 24-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции и посвящённый ей Парад на Красной площади Москвы 7 ноября 1941 года воинских частей, некоторые из которых направлялись с него прямо на фронт. Как вспоминает Г. К. Жуков, «этот парад войск имел огромное значение для поддержания морального духа в войсках на передовой». [Кулаченков П. С.].

Такие важные импульсы морального подъёма армии и народа в Великую Отечественную войну имели неоценимое значение и обретали всё более чётко выраженный русско-имперский смысл; в пору сталинских пятилеток первоначально – ещё сугубо интернациональный. В сентябре 1941 года в Красной Армии возродилось гордое Петровское воинское звание – «гвардейский», которое присваивалось частям, соединениям и объединениям за массовый героизм, мужество и боевое мастерство. Это произошло во время памятного Смоленского сражения, в котором особо отличились четыре дивизии: 100-я, 127-я, 153-я и 161-я, а в сентябре 1941 года приказом Верховного Главнокомандования, переименованных в 1-ю, 2-ю, 3-ю и 4-ю гвардейские дивизии. Затем следующий акт – Указом Президиума Верховного Совета СССР от 29 июля 1942 года учреждаются ордена, названные именами великих русских полководцев: Кутузова, Суворова (портреты обоих висели в кабинете И. В. Сталина) и Александра Невского. 3-го мapта 1944 года к ним добавилисьордена и медали русских флотоводцев: Ушакова и Нахимова (орденами награждались адмиралы и офицеры ВМФ, медалями –старшины и матросы). Особую патриотическую роль сыграл переход личного состава Вооружённых Сил в январе 1943 года на военную форму с заменой прежних знаков отличия на погоны Российской империи и возвращение офицерских званий. Хотя этот акт был задуман ещё до войны, но по моменту исполнения в ходе войны воспринимался, как знак прямой преемственности СССР исторической России, особенно потому, что совпал с победоносным завершением Сталинградской битвы.

* * *

Прежде, чем возвращаться к знаменательной Сталинградской победе, нельзя обойти стороной один из наиболее серьёзнейших, по-моему, промахов в начале взаимодействия И. В. Сталина с начальником оперативного отдела Генштаба Василевским после успеха контрнаступления под Москвой. Речь идёт об известном ДИРЕКТИВНОМ ПИСЬМЕ Военным советам фронтов и армий от 10 января 1942 года сразу после крупного успеха этой операции. Письмо содержало рекомендации высшему командному составу Красной Армии на основе анализа прошедших боевых действий. Недостаток письма заключался в том, что его сугубо декларативным рекомендациям был придан статус указаний войскам по боевым действиям в первой половине 42-го года в надежде на достижение преимущества над противником. Эйфорийная торопливость и стиль документа выдают руку И. В. Сталина, хотя под письмом стоят две подписи: И. Сталин и А. Василевский.

Поставим отвлечённые вопросы о «графике» войны и её характере. Если календарно «вторая половина 1941 года» (от лета до зимы) – период войны, то можно ли отрезок от 22 июня 1941 года до октября считать полноправным первым её периодом? Так, при взаимодействии физических сил сам по себе процесс запуска взаимодействия является отдельным, самостоятельным явлением со своими собственными свойствами. Война, как явление общественное, также имеет начальный (перехóдный) участок возбуждения трудно предсказуемого вооружённого взаимодействия. В Великой Отечественной войне он (начальный участок) был болезненно-затяжной настолько, что длился более 3-х месяцев – с начала нападения Германии на СССР до октября 1941 года – немецкого наступления на Москву, наткнувшегося, в конце концов, на неприступность советской столицы. С этого момента отчаянное военное отступление Красной Армии (перехóдный участок?) сменилось, наконец, с тем началом, что следует называть организованной вооружённой борьбой Советского Союза с фашистской Европой.

Ошибочность директивного письма Ставки ВГК от 10 января 1942 года заключалась в том, что оно вместо выдвижения конкретных боевых рекомендаций на текущий момент, навязывало перспективные требования без учёта и оценки самой перспективы. И, как оказалось перспективы ошибочной, в первую очередь относительно возможностей собственной армии, во вторую – относительно намерений и состояния вооружённых сил противника (в первых двух пунктах Письма). Как оказалось, Красная Армия достигла уровня требований-рекомендаций Письма, особенно в оперативном звене управления, с неимоверными трудностями более, чем через год, а окончательно – через полтора. Ниже приведены восемь пунктов вывода Директивного письма от 10 января 1942 года с минимальными пояснениями к ним из содержания письма:

«1) Противник перешёл на оборону и строит оборонительные укреплённые линии с целью задержать продвижение Красной Армии.

Красной Армии удалось достаточно измотать немецко-фашистские войска, и она перешла в контрнаступление.

2) Красная Армия не может дать врагу передышки, – она должна наступать и гнать противника на запад.

Заставить его израсходовать свои резервы ещё до весны, когда у нас будут новые большие резервы, а у немцев их больше не будет, и обеспечить полный разгром гитлеровских войск в 1942 году.

3) Чтобы успешно наступать, мы должны взламывать и прорывать оборону противника.

Организовывать прорыв обороны противника на всю её глубину, чтобы открыть дорогу для продвижения нашей пехоты, танков, кавалерии. У немцев имеется не одна оборонительная линия, они строят и будут иметь вторую и третью оборонительные линии.

4) Чтобы взламывать и рвать оборону противника, надо научиться действовать ударными группами в районе армии, в районе фронта.

Наступление может дать должный эффект лишь в том случае, если мы создадим на одном из участков фронта большой перевес сил над силами противника. А для этого необходимо, чтобы в каждой армии была создана ударная группа в виде трёх или четырёх дивизий, сосредоточенных для удара на определённом участке фронта.

5) Чтобы ударные группы имели успех, они должны иметь серьезную артиллерийскую поддержку за всё время прорыва обороны противника на всю её глубину.

Под артиллерийской поддержкой пехоты у нас обычно понимают артиллерийскую подготовку перед наступлением. Артиллерия ведёт огонь полчаса, час, иногда два и больше, а потом перестаёт действовать, предоставляя пехоте наступать, хотя оборона противника ещё не разрушена на всю её глубину, а артиллерийские точки и пулемётные гнёзда противника ещё не подавлены.

6) Чтобы обеспечить пехоте такую артиллерийскую поддержку, нужно перейти от практики «артиллерийской подготовки» к практике артиллерийского наступления.

Чтобы артиллерийскую поддержку сделать действительной, нужно от артиллерийской подготовки перейти к артиллерийскому наступлению.

Артиллерия не может ограничиваться разовыми действиями в течение часа или двух часов перед наступлением, а должна наступать вместе с пехотой, вести огонь (при небольших перерывах) за всё время наступления, пока оборонительная линия противника не будет взломана на всю её глубину.

7) Чтобы артиллерийское наступление стало эффективным, командующие армиями и фронтами должны сосредоточить основную массу артиллерии в районе действия их ударных групп.

Это означает, что артиллерия должна действовать не вразброс, а сосредоточенно, и не в любом месте фронта, а в районе действия ударной группы армии, фронта и только в этом районе, ибо без этого условия немыслимо артиллерийское наступление.

8) Только соединенные действия ударной группы пехоты и массовой артиллерии могут обеспечить успех наступления.

Любая наша армия могла бы сосредоточить в районе действия своей ударной группы 60-80 орудий, обратив на это дело армейский артиллерийский полк и взяв у своих дивизий, скажем, по две батареи дивизионной артиллерии и десятка два-три 120-мм миномётов. Сформированная таким образом группа артиллерии была бы достаточна для того, чтобы взломать оборону противника и оказать неоценимую артиллерийскую поддержку ударной группе армии. Если этого не делают наши армии, то это происходит потому, что они недооценивают великое значение массированного артиллерийского огня для наступления пехоты.

Письмо подписано: «Ставка Верховного Главнокомандования

И. Сталин

А. Василевский»

* * *

Грубые ошибки Письма, содержащиеся в двух первых заглавных пунктах его выводов, свидетельствуют о том, что Генеральный Штаб («мозг армии») с присущей ему способностью творческого анализа и оценки стратегической обстановки, в подготовке Письма участия не принимал. Сказалась серьёзная недоработка и нашей налаженной агентурной стратегической разведки за рубежом. Конечно, постфактум, после многолетних детальных исследований и изучения тех далёких, в сплошных белых пятнах, обстоятельств и условий наших, только обозначившихся начальных военных успехов, легко возмущаться и ёрничать над ошибками в первых выводах нашего Верховного Главнокомандования:

– На основе успеха Московского контрнаступления (за счёт значительного превосходства в резервах) были ПЕРЕОЦЕНЕНЫ боевые возможности Красной Армии;

– ошибочность вывода о том, что будто войска противника измотаны и перешли к обороне;

– преждевременность задачи, не давая врагу передышки, наступлением гнать его на запад.

Конкретные и абсолютно правильные чисто боевые рекомендации войскам были отражены в остальных шести пунктах Выводов директивного Письма. Конкретная реакция на их реальное выполнение обозначилась только к концу 1942 года.

6 декабря 1942 г.: Постановление ГКО «О формировании в составе артиллерийских дивизий РГК истребительно-противотанковых, гаубичных, пушечных и миномётных бригад».

«В целях более правильного использования и улучшения управления в каждой артиллерийской дивизии РГК необходимо сформировать истребительно-противотанковую бригаду в составе трёх истребительно-противотанковых артиллерийских полков по 24-е 76-мм пушки в каждом; гаубичную артиллерийскую бригаду в составе трёх гаубичных полков по 20-ть 122-мм гаубиц в каждом; пушечную артиллерийскую тяжёлую бригаду в составе двух пушечных полков по 18-ть 152-мм пушек-гаубиц в каждом; миномётную артиллерийскую бригаду в составе четырёх миномётных полков по 20-ть 120-мм миномётов; органы управления бригад и тыловые учреждения дивизии. Общая численность дивизии устанавливалась в 9.368 человек. Несколько позже начали формироваться и шести-бригадные артиллерийские дивизии, получившие название «артиллерийских дивизий прорыва». Можно считать, что в основном рекомендации Письма 10 января 1942 года были выполнены к июню 1943 года, когда артиллерия РВГК насчитывала: артиллерийских дивизий прорыва – 11, четырёх-бригадного состава – 10, трёх-бригадного – 4. Одновременно начали создаваться артиллерийские корпуса прорыва.

Громадная по масштабам работа создания артиллерийских соединений и частей дала свои плоды – к концу войны. В составе артиллерии РВГК количественно насчитывалось до половины всей артиллерии в Сухопутных войсках. Артиллерийские средства Верховного Главнокомандования позволяли создавать высокие артиллерийские плотности на направлениях главных ударов в стратегических операциях, облегчали манёвр артиллерии. Количественный рост артиллерии сопровождался значительным улучшением её качества. Были созданы и приняты на вооружение более эффективные 45-, 57-, 76-, и 100-мм пушки, 152-мм гаубицы, 160-мм миномёты. А перелом ситуации был запущен именно Письмом И. В. Сталина и А. М. Василевского 10 января 1942 года.

* * *

Перед решающим в итоге сражением Великой Отечественной войны на Волге имел место неудачный для нас, но объективно естественный, период (отрезок) весны – лета 1942 года, связанный с опрометчивыми выводами Письма 10 января о противнике. На этом критическом отрезке, как и на периоде, предшествующем Московскому сражению – суровых уроков трудной школы боевого становления советских Вооружённых Сил, была наложена печать иезуитской антисталинской интерпретации:

(Современная) «После поражения немцев под Москвой Сталин и его высшие военачальники уверовали в скорую победу, оказавшись в плену аналогий с 1812 годом. Летние неудачи оказались особенно морально тяжелы именно потому, что страна уже вздохнула с облегчением. Положение усугублялось тем, что отступать приходилось не от западной границы, а можно сказать, из сердца державы». [блог А. Кречетникова, Би-би-си, Москва 11.05.2012].

(В горбачёвскую «перестройку»)«Поражения Красной Армии на южном крыле советско-германского фронта не могут быть объяснены особенностями обстановки, как это в какой-то мере служит оправданием поражений летом 1941 года. Главной причиной провала летней кампании 1942 года является решение Председателя ГКО «подвесить» (!) к стратегической обороне многочисленные наступательные операции на всех фронтах. Это привело к разбросу сил, преждевременному расходованию стратегических резервов, что заведомо обрекло сталинский план на неудачу». (Коммунист. 1988 № 9).

Довод о том, что решение «подвесить» к стратегической обороне «многочисленные наступательные операции на всех фронтах» принял самостоятельно И. В. Сталин (Председатель ГКО) – ложь горбачёвской «гласности». Это было коллективное решение с его активным обсуждением:

«1-го января 1942 года состоялось расширенное заседание Ставки ВГК. На этом важном заседании присутствовали: Начальник Генерального Штаба Б. М. Шапошников, его заместитель А. М. Василевский, члены ГКО Г. М. Маленков и Л. П. Берия, а также член ГКО Н. А. Вознесенский, отвечавший за планы по производству вооружений. Обсуждался вопрос стратегических планов на 1942 год. Основной доклад делал Шапошников. Предлагалось начать наступление на всех участках фронта – северном, центральном и южном – с ЦЕЛЬЮ ДОБИТЬСЯ РЕШИТЕЛЬНОЙ ПОБЕДЫ УЖЕ В 1942 ГОДУ. В обсуждении выступили Г. К. Жуков и Н. А. Вознесенский. Вознесенский сообщил, что материальных ресурсов СССР не хватит для реализации столь масштабного плана. Жуков считал, что следует не распылять ресурсы по всем направлениям, а сконцентрировать их на центральном участке фронта, как наиболее важном. Итог обсуждению подвел Сталин, указавший, что нужно не ссылаться на трудности, а искать пути их преодоления. План всеобщего наступления был утвержден; соответствующие приказы были разосланы командующим фронтами».

Конечно, Иосиф Виссарионович Сталин во всей своей государственной деятельности на протяжении автократического жертвенного жизненного пути Вождя, целиком преданного Советскому народу, был МАКСИМАЛИСТОМ, – максимального вклада во имя достижений этого народа. Это проявлялось в сроках и усилиях его начинаний: от политической борьбы за справедливый социалистический государственный строй, культурной революции до индустриализации и коллективизации страны, и уж тем более – в вооружённой защите этого государства. Максимализм – это, как правило, риск и, что поделаешь, с неизбежным уклоном в безоглядность.

Приказ Верховного Главнокомандующего от 1 мая 1942 года № 130 гласил: «Приказываю всей Красной Армии добиться того, чтобы 1942 год стал годом окончательного разгрома немецко-фашистских войск и освобождения советской земли от гитлеровских мерзавцев». Так были утверждён план операций на весь 1942 год.

Сквозь глубину Великой Отечественной войны именно период весны-лета 1942 года – убедительное свидетельство того, что как явление «война», и, более широко – вооружённая борьба, равносильных и принципиально непримиримых противников, подчиняется диалектическому закону борьбы противоположностей с характерным для этого закона воздействием большого (но конечного) числа факторов (экономических, социальных, моральных, волевых интеллектуальных, и пр.). Закона, называемого Сталиным и Генштабом «ПРИРОДОЙ ВОЙНЫ». Выпавший на период «весна-лето–1942» этот закон пришёлся на область непредсказуемой крутизны выравнивания (сближения) характеристик противников, в котором СССР, догоняя Германию, ещё уступал ей и потерпел неудачи. В какой-то степени в тот период эти характеристики в общих чертах выражались количественным соотношением сторон: Красная Армия имела 5,1 млн. человек, почти 3,9 тыс. танков, 44,9 тыс. орудий и минометов и около 2,2 тыс. боевых самолетов. Фашистская армия — 6,2 млн. человек, 3.229 танков и штурмовых орудий, до 57 тыс. орудий и минометов и 3.395 боевых самолетов. Превосходство в людях и огневой мощи всё ещё было на стороне врага, в танках — небольшое у нас. Однако в этом законе превалируют не количественные, а качественные характеристики.

Что сработало на немцев: фактор лучшей подготовки к следующим боевым действиям после проигрыша предыдущих, или ещё что-либо, из числа военных везений? Всё это нужно отбросить. Здесь была закономерная неслучайность, не зависящая от воли человека. В отличие от исчисляемых параметров: вооружения, количества войск, оперативных расчётов, – время созревания победы жёстко определялось сроком приобретения командным составом, включая и Ставку ВГК, живого опыта управления войсками, а также обученностью и наработкой боевого опыта самих этих войск до уровня, который Германия два года оттачивала в Западной Европе.

* * *

План действий на весенне-летний период был рассмотрен ГКО и Ставкой 28 – 30 марта 1942 года. В нём наступление немцев ожидалось нами снова на Москву (ведь Группа армий «Центр», нацеленная на столицу, будто замерла на выгодном Ржевском плацдарме всего в 150 км от неё). В результате стратегическую оборону (кто бы даже сегодня возражал?) без сомнения решили строить на западном направлении, одновременно проводя частные наступательные операции: под Ленинградом, в районе Демянска, под Харьковом на Смоленском направлении, и в Крыму (следуя рекомендации «не давая передышки, гнать врага на запад»). Разве была ошибочной установка непрерывного давления на войска Вермахта в развитие успеха Московского контрнаступления? Кто мог предполагать, что мощь этого первого нашего Московского контрнаступления была далеко не предельной для германских войск, и что с весны 1942 года враг по-новому, возможно, перестроившись на продолжительную войну и рассчитывая на ресурсы юга СССР, начнёт активную деятельность на юге, – где он уже не раз добивался успеха?

Ставка и Сталин, в потёмках неизвестности о немецких планах, ошиблись в двух вещах: прогнозе нового стратегического плана немцев и – в ожидании перелома войны уже летом 1942 года. Первую ошибку – во многом обусловило молчание прославленной резидентуры ГРУ «Дора» («Красная Капелла»). Вторая ошибка (ожидание перелома в войне) – проявление естественного человеческого условного рефлекса надежды, да ещё подтверждаемой осязаемыми показателями военного усиления Советского Союза. Среди этих поспешных расчётов не было единственного и главного – КОЛИЧЕСТВА ВРЕМЕНИ для преодоления военной безграмотности наших молодых Вооружённых Сил. В итоге Вермахт, сосредоточив силы на юге, вновь перешёл в наступление и первоначально добился значительных успехов, результаты которых в своей книге прокомментировал Н. Я. Комаров:

«Противник овладел Крымом; это резко изменило обстановку на Чёрном море и на южном крыле советско-германского фронта. Гитлеровцы приобрели кратчайший путь на Кавказ через Керченский пролив. Неудача постигла советские войска под Харьковом. Однако реализовать свой план – полностью окружить и уничтожить основные силы Юго-Западного и Южного фронтов противник не смог. Но он занял Донбасс и вышел в большую излучину Дона, угрожая Сталинграду и Северному Кавказу».

Как бы сильно такой вывод ни воздействовал на сознание проигравших текущую кампанию, её результат нельзя абсолютизировать – он субъективное отражение координат текущего участка закона войны, с материалистической точки зрения – процесса взаимного движения противоположностей.

Признание факта непростительной переоценки качества руководящего состава Красной Армии отразилось в разгромном послании Сталина от 8 мая 1942 года представителю Ставки ВГК на Крымском фронте Льву Захаровичу Мехлису (был назначен 28 января):

«Вы держитесь странной позиции постороннего наблюдателя, не отвечающего за дела Крымфронта. Эта позиция очень удобная, но она напрочь гнилая. <…> Вы посланы на Крымфронт не в качестве госконтроля, а как ответственный представитель Ставки, если бы вы использовали штурмовую авиацию не на побочные дела, а против танков и живой силы противника, враг не прорвал бы фронта. Не нужно быть Гинденбургом, чтобы понять эту простую истину, сидя два месяца на Крымфронте. Вы — отвечающий за все успехи и неуспехи фронта и обязанный исправлять на месте ошибки командования. <…> Значит, Вы ещё не поняли, что Вы посланы на Крымфронт как ответственный представитель Ставки ВГК».

История с Мехлисом имела особое значение и нашла своё отражение в официальной Истории войны последнего, нового, издания. [Великая Отечественная война 1941–1945 годов, Т. 11. «Политика и стратегия Победы: стратегическое руководство страной и Вооруженными силами СССР в годы войны». 2015].

19 мая 1942 года Ставка ВГК отозвала Мехлиса в Москву, а 4 июня издала директиву с показательным анализом причин поражения Крымского фронта в Керченской операции.

«Принципиальные недостатки заключаются в непонимании природы современной войны, бюрократических методах руководства войсками и личной недисциплинированности представителя Ставки».

Одновременно подчёркивалось, что «командующий войсками фронта генерал-лейтенант Д. Т. Козлов и армейский комиссар 1 ранга Л. З. Мехлис считали своей главной функцией отдачу приказа, чем их организаторская и оперативная деятельность фактически заканчивалась». «В критические дни операции, — говорилось в директиве, — командование Крымского фронта и товарищ Мехлис вместо личного общения с командующими армиями и вместо личного воздействия на ход операции проводили время на многочасовых бесплодных заседаниях Военного совета».

Горькие упрёки И. В. Сталина адресовались обеим категориям военачальников: и командующим войсками, и представителям Ставки ВГК. Вспомним, как с первого дня войны Иосиф Виссарионович лихорадочно отправлял на фронты опытных специалистов для решения военных задач: командных и контрольно-представительских, часто возлагая преувеличенные надежды на проверенные, знакомые ему кадры c устаревшим кругозором. Первыми функцию представителей Ставки ВГК в войсках помимо Мехлиса выполняли В. М. Молотов, маршалы К. Е. Ворошилов, С. К. Тимошенко, Б. М. Шапошников, Г.И. Кулик, генералы армии Г. К. Жуков, К. А. Мерецков, а также Н. А. Булганин, генералы В. Д. Соколовский и Г. К. Маландин.

Тот же Мехлис в первый раз, будучи начальником Главного управления политической пропаганды Красной Армии, в июле 1941 года на Западном фронте от имени Ставки выполнял задачу выявления «виновников» поражения и «нашёл» 17 должностных лиц из штаба, объединений и соединений фронта. Другой представитель Ставки ВГК, Маршал Г. И. Кулик, совершенно не зная сложившейся обстановки, оказался в белорусском Белостоке, в объединенной механизированной группе прорыва генерала И. В. Болдина. После войны Болдин писал: «…Докладываю о положении войск и мерах, принятых для отражения ударов противника. Кулик слушает, потом разводит руками, произносит неопределенное: «Да-а». В полдень прощаясь, маршал просил, чтобы я попытался что-нибудь сделать. Я посмотрел вслед удалявшейся машине Кулика, так и не поняв, зачем он приезжал».

Самый сокрушительный удар не только по полезному замыслу представительства Ставки ГКО в Действующей армии, но и в целом по практике подбора кадров высшего военного руководства, стал пример «Первого маршала» СССР, К. Е. Ворошилова. 1-го апреля 1942 года ЦК ВКП(б) собрался, чтобы рассмотреть деятельность Ворошилова на Волховском фронте в феврале—марте того же года. Один из пунктов, принятого там документа гласил: «Ввиду просьбы товарища Ворошилова он был командирован в феврале месяце на Волховский фронт в качестве представителя Ставки для помощи командованию фронта и пробыл там около месяца. Однако, пребывание товарища Ворошилова на Волховском фронте не дало положительных результатов. Желая ещё раз дать возможность товарищу Ворошилову использовать свой опыт на фронтовой работе, ЦК ВКП(б) предложил ему взять на себя непосредственное командование Волховским фронтом. Но товарищ Ворошилов отнесся к этому предложению отрицательно и не захотел взять на себя ответственность за этот фронт, несмотря на то что он имеет сейчас решающее значение для обороны Ленинграда, сославшись на то, что Волховский фронт является трудным, и он не хочет(!) провалиться на этом деле».

* * *

Данный факт навевает крамольные мысли. Как И. В. Сталин, осуществив в стране гигантскую промышленно-экономическую подготовку к предстоящей войне, допустил затхлый, 15-летний застой (с 1925 года) в подготовке к ней РККА, во многом из-за непримиримого антагонизма отношений двух маршалов: лично преданного, но бесплодного Наркома обороны К. Е. Ворошилова («на удар врага – ответим тройным ударом») и инициативного, высоко профессионального (автор 120 военно-научных работ), но болезненно тщеславного, его заместителя, маршала М. Н. Тухачевского. Окажи ему [Тухачевскому] Сталин (как он это делал неоднократно) больше внимания, доверия и поддержки, глядишь и отдал бы честолюбивый маршал все силы и энергию плодотворной службе Родине (понимал:«Нарождаются формы глубокого сражения. Новые средства борьбы, – авиамотомеханизация, создают новые возможности в вопросах уничтожения ВС противника»), а не преступным заговорам и измене ей, советской стране. А своему «Легендарному первому маршалу» подыскал бы посильную престижную должность, как нашёл Хрущёв ему (единственному из ближайших друзей вождя за измену памяти Сталина) уютное невоенное место председателя Президиума Верховного Совета СССР в 1953 году.

«Нужно сказать, что Ворошилов, тогдашний Нарком, в этой роли [Наркома обороны, ВА] был человеком малокомпетентным. Он так до конца и остался дилетантом в военных вопросах и никогда не знал их глубоко и серьёзно… А практически значительная часть работы в Наркомате [обороны] лежала тогда на Тухачевском, действительно являвшимся военным специалистом». [Слова Г. К. Жукова из статьи Константина Симонова «Глазами человека моего поколения: Размышления о Сталине». 1988].

В отличие от Ворошилова, сменивший его на посту Наркома обороны в мае 1940 года маршал Семён Константинович Тимошенко был отважнее, опытнее и грамотнее своего предшественника. В начале войны, 19 июля 41-го года, он с поста Наркома был перемещён в войска, но доверия Сталина не потерял. Оставаясь главнокомандующим Юго-Западным Направлением, именно Тимошенко во второй половине марта 1942 года, докладывая обстановку и о перспективах боевых действий здесь Красной Армии, вышел с инициативой провести стратегическую наступательную операцию силами Брянского, Юго-Западного и Южного фронтов Юго-Западного Направления с целью разгрома противостоящих сил противника с последующим выходом на линию Гомель, Киев, Николаев, для чего просил у Ставки дополнительные силы и средства.

Так, почти одновременно с «Керченской» («Крымской») операцией возникла идея проведения более крупной, – второй Харьковской операции весной этого года (предыдущая по освобождению Харькова – «Барвенковско-Лозавская» состоялась в январе 42-го, приведя лишь к некоторым тактическим выигрышам, создала южнее Харькова, на западном берегу реки Северский Донец в линии советско-германского фронта «барвенковский выступ» глубиной 90 км и шириной 100 км, вклинившийся глубоко в оборону немецкой группы армий «Юг»). Именно с него 12 марта 1942 года было запланировано начать наступление во «Второй Харьковской операции», длившейся до 31 июня.

Генеральный штаб и Ставка выразили несогласие с предложением С. М. Тимошенко новой операции, поскольку Ставка не располагала в то время резервами для усиления войск Юго-Западного Направления. Тем не менее И. В. Сталин не отказался от рискованного, но сулившего заманчивую перспективу, предложения Тимошенко. Он приказал маршалу разработать и провести частную операцию, для разгрома лишь харьковской группировки врага и освобождения этого города имеющимися силами с тем, чтобы создать условия для наступления на Днепропетровск.

Как бы то ни было, Верховный Главнокомандующий сразу вслед за откровенно провальной «Керченской» («Крымской») операцией пошёл на очередную схватку с германской военной машиной, покорившей всю Европу без единого поражения. Схватку, ставшую тяжелейшим испытанием для всё ещё находящейся в стадии становления, советской военной силы, полгода назад уже сумевшей нанести урон этой машине. Мог ли И. В. Сталин или кто-нибудь из его самых прозорливых военных умов, включая А. М. Василевского, выявить разницу между той машиной, что забуксовала под Москвой, и заново подготовленной к кампании «весна-лето – 1942 года»?

Это после войны, даже раньше – уже в 1944 году, можно было удивляться – как же мы могли проигрывать немцам предыдущие сражения! Могли! Потому, что весной 42-го ещё не имели у себя такой, отработанной до винтиков, «смазанной», военной машины с водителями- виртуозами. А подробно и красноречиво на вопрос «как могли», в наши дни отвечают многочисленные исследования «Второй Харьковской операции» или по-другому – «Харьковской катастрофы». Наши сведения о ней заимствованы из исследования генерал-майора в отставке С. Ф. Бегунова «Что произошло под Харьковом в мае 1942 года» [Исторический журнал № 10. 1987] с привлечением данных Википедии, откорректированным в 2020 году.

[https://ru.wikipedia.org/wiki/Харьковская_операция_(1942)].

Интересно, чтоодновременно с нами к наступлению против Красной Армии с Барвенковского выступа (операция «Фредерикус») готовилась и вражеская группировка: 6-я армия Паулюса, 17-я – Гота и 1-я танковая армия Клейста под общим командованием фельдмаршала Бока; численность группировки – 765.300 человек.

От исхода этих «встречных» операций зависело дальнейшее развитие событий на южном крыле советско-германского фронта летом и осенью 1942 года. В отличие от Крымского фронта общее соотношение сил сторон к началу Харьковской операции было не в пользу советских войск. По танкам оно было равным, а в живой силе противник превосходил нас в 1,1 раза. Лишь в полосе наступления армий Юго-Западного фронта удалось достичь превосходства над врагом: в людях и танках в 1,5 – 2 раза, по количеству артиллерии и авиации силы были примерно равны.

Обе советские операции – на Крымском и Юго-Западном фронтах оказались оглушительно провальными. Если Юго-Западный фронт избежал бюрократической формы управления войсками Козлова-Мехлиса, то выявил другие промахи в организации и осуществления наступления.

Из-за несоблюдения скрытности управления и плохой маскировки при сосредоточении войск в намеченных участках прорыва, немецкое командование разгадало наши замыслы и укрепило оборону на угрожаемых направлениях. В результате плотность войск в главной полосе обороны противник резко увеличил, а в оперативной глубине разместил там сильные резервы. Тем не менее, поначалу за первые три дня обе ударные группировки Юго-Западного фронта прорвали немецкую оборону в полосах до 50 км и продвинулась: из района Волчанска – на 18-25 км, а от барвенковского выступа – на 25 - 50 км. Однако благоприятная обстановка сложилась лишь в полосе действия нашей 6-й армии, где появилась возможность ввести в прорыв подвижные войска и развить успех в глубину обороны противника. Но командование Юго-Западного Направления ни 15-го, ни 16-го мая этого не сделало. В результате соединения первого эшелона советских армий истощили свои силы и темп наступления резко снизился. Ускорить же его вводом подвижной группы командующий фронтом Тимошенко не мог – она находилась в 20 км от линии фронта.

Пассивность войск правого фланга Юго-Западного фронта позволила немецкому командованию выводить часть сил оттуда и перебрасывать на угрожаемое направление. А бездействие всего Южного фронта дало возможность 17-й немецкой армии и всей армейской группе Клейста 13 мая без помех начать перегруппировку войск и подготовку к контрудару на изюм-барвенковском направлении.

Завершив перегруппировку, немцы 14 мая контрударом парой танковых дивизий, оголили фланги обеих армий Южного фронта. Контрудар подержала авиация, которая, захватив господство в воздухе, наносила сосредоточенные удары по районам расположения наших вторых эшелонов, переправам и дорогам, связывавшим тылы Юго-Западного фронта с районом боевых действий. Утром 17 мая командование фронта решило ввести в сражение 21 танковый корпус. Но время было упущено. Гитлеровцы успели закрепиться, и нашим подвижным соединениям наступления пришлось преодолевать подготовленную оборону.

Самая большая беда заключалась в переоценке стойкости армий Южного фронта. Частям Клейста уже в первый день наступления удалось прорвать оборону 9-й армии этого фронта, и уже к 16 мая враг завершил там свою передислокацию. Утром 17 мая танковая армия Клейста обрушилась на тылы наступающих армий Юго-Западный фронта. Главный же удар состоялся в полосе обороны 9 армии Южного фронта протяжённостью 96 км, где она имела слабую плотность огня обороны – всего 11-12 орудий и минометов на 1 км. Одновременно авиационным ударам подверглись вспомогательный пункт управления и узел связи 9-й армии, нарушив её управление. Левофланговые соединения этой армии с боями начали отход за Северский Донец, правофланговые – на Барвенково.

23 мая были отрезаны пути отхода советским войскам на восток, о чём главнокомандующий Направления Тимошенко доложил Ставке, попросив подкреплений. Василевский предложил отвести войска с барвенковского выступа, однако И. В. Сталин разрешения на отступление не дал. Вследствие отхода 9-й армии и продвижения противника на север вдоль реки Северский Донец возникла угроза окружения всей группировки советских войск на барвенковском выступе. Вечером 17 мая А. М. Василевский доложил о сложившейся критической обстановке в полосах обороны армий Южного фронта и предложил прекратить наступление. Сталин, переговорив с Тимошенко, счёл предпринятые им меры достаточными для отражения удара по Южному фронту, и разрешил продолжать наступление. 18 мая обстановка на Юго-Западном фронте резко ухудшилась, и Василевский ещё раз предложил Сталину прекратить наступление под Харьковом, повернуть основные силы барвенковской ударной группировки для ликвидации прорыва противника и восстановления положения 9-й армии Южного фронта. Однако Военный совет Юго-Западного фронта смог убедить И. В. Сталина в том, что опасность сильно преувеличена и оснований прекращать операцию нет. Только 19 мая во второй половине дня, когда угроза окружения войск на барвенковском выступе стала явной, С. К. Тимошенко отдал приказ перейти к обороне, а основную часть войск использовать для разгрома прорвавшегося в их тыл противника. Решение Ставка утвердила, но было слишком поздно. Стремительное продвижение танковых и моторизованных соединений врага на север сорвало сосредоточение советских войск на участке образовавшегося прорыв немцев и вынудило их вступить в бой разрозненно.

23 мая значительная часть войск участвовавших во Второй Харьковской операции оказалась в окружении в треугольнике Мерефа-Лозовая-Балаклея. С 25 мая начались отчаянные попытки войск вырваться из кольца окружения, к 26 мая, сжавшегося до площади 15 квадратных километров в районе Барвенково. Попытки прорвать окружение с востока блокировались упорной обороной немцев при активной поддержке авиации. 28-го мая последовал приказ маршала С. К. Тимошенко о прекращении наступательной операции.

В выводах своего анализа причин провалаХарьковской операции 1942 годаС. Ф. Бегунов на первое место поставил:

– Неподготовленность к операции Южного фронта. Ни оперативное построение войск его двух армий в обороне, ни инженерное оборудование местности там не обеспечивали жёсткой обороны южной стороны барвенковского выступа. Более того, действия немцев там ошибочно расценивались как исключительно оборонительные, и наступление оттуда противника против барвенковского плацдарма вообще исключалась.

Отчасти поэтому, вопреки указаниям Ставки иметь в армиях Юго-Западного Направления полевые укрепления с глубиной обороны 10-12 км, на Южный фронте она составляла всего 3 км, и лишь 11 км проволочного заграждения при протяжённости фронта в 160 км. Пассивность Южного фронта дала возможность 17-й немецкой армии и всей группе Клейста 13 мая без помех начать перегруппировку войск и подготовку к контрудару на изюм-барвенковском направлении.

– Подвижные советские войска вместо глубокого вклинения в оборону противника находились ещё в прифронтовой полосе на северном участке и только втягиваясь в оборонительные бои, а на южном – ещё готовились к вводу в прорыв. В боях 12—16 мая основная идея наступательной операции Юго-Западного фронта — уничтожение харьковской группировки противника путём охвата её главными силами северной и южной ударных группировок, — проводилась непоследовательно и недостаточно энергично.

– Недостатки планирования штаба Юго-Западного Направления, усугублялись слабым знанием группировки сил противника и недооценкой его возможностей маневрирования резервами (немецкое командование ввело в сражение 12 пехотных и одну танковую дивизии).

– Несоблюдение скрытности сосредоточения наших войск и долгая их перегруппировка (до 30 суток), позволили противнику раскрыть замысел операции. К этому добавилось и ненадлежащим образом организованное взаимодействие войск.

– При том, что удар с барвенковского выступа был главным, Командованию Юго-Западного фронта не удалось достигнуть решительного массирования сил и средств на этом направлении.

– Неверное представление о силах и намерениях противника, также как и об успехах своих войск, на длительное время удерживало ввод в сражение вторых эшелонов и подвижных групп. Большое удаление сил второго эшелона препятствовало их своевременному использованию для прорыва обороны противника и решению задачи окружения его 6-й армии. Таким образом, и на северном, и на южном направлениях удары войск первых эшелонов не были поддержаны вторыми эшелонами, что ослабило темпы наступления, дав противнику возможность подбросить из глубины резервы и снять часть сил с пассивных участков фронта.

– До начала и в ходе наступления нашей разведке не удалось вскрыть перегруппировку и выдвижение вражеских оперативных резервов к районам боевых действий. Появление их перед фронтом наших ударных группировок часто обнаруживалось лишь в ходе боя. В итоге благоприятные для развития наступления условия оставались не использованными.

Следует отметить, «Харьковская операция» показала также, как ещё в Красной Армии было далеко до претворения в жизнь рекомендаций Письма Ставки от 10 января 1942 года по совершенствованию оперативного использования артиллерии. В этой операции Юго-Западный фронт для прорыва обороны противника на глубину 8-12 км был усилен тридцатью двумя артиллерийскими полками. Но при перегруппировке войск к началу наступления на огневые позиции из 32-х полков встало только 17. Одиннадцать – находились в районах сосредоточения в 12 – 15 км от огневых позиций, четыре – на участки прорыва вообще не прибыли. До 34 % артиллерийских и минометных средств в первый день в операции участия не приняло. Фактическая артиллерийская плотность на 1 км участка прорыва трёх армий составила от 18,7 до 32 орудий и минометов и лишь в одной – 59,5.

Боевая подготовка войск и штабов к предстоящему наступлению планировалась с 1 по 15 апреля. Однако большая часть её мероприятий была не выполнена в связи с затратой времени на перегруппировку войск. Такими были выводы по этой стратегической операции. Ещё более тяжёлыми были её последствия. Усилия по выходу из окружения попавших в него частей Красной Армии, продолжались вплоть до 31 мая. Из «барвенковской западни» удалось выбраться не более десятой части окружённых. Наши потери составили 270 тыс. человек, 171 тысяча — безвозвратные. В середине июня Юго-Западный фронт был вынужден ещё дважды отступать и отойти за реку Оскол. А немецко-фашистские войска, срезав барвенковский выступ, вышли на выгодные позиции для дальнейшего наступления.

В результате крупных потерь сил Красной Армии под Харьковом вся оборона в полосе Южного и Юго-Западного фронтов была кардинально ослаблена. Пользуясь этим, немецкое командование начало развивать заранее намеченное стратегическое наступление («вариант Блау») со стремительным выдвижением к Воронежу и Ростову-на-Дону, к Волге и дальше — на Кавказ. 28 июня 4-я танковая армия Гота устремилась к Дону; 7 июля немцы заняли правобережье города Воронеж; 23 июля— пал Ростов.

* * *

Казалось, врага остановить уже не сможет никто. Советская армия не выдержала этого кровавого военного экзамена в соревновании с Вермахтом. И это произошло в противовес материальному подъёму ВООРУЖЁННОЙ БОРЬБЫ с Германией. Включились в работу, эвакуировавшиеся на Урал и в Сибирь предприятия, наращивая производство вооружения и, главное, –боеприпасов; стал нормой вывод в тыл на отдых, пополнение и переформирование потрёпанных в боях частей, соединений и даже армий. Подошёл срок пополнения Красной Армии тактическими соединениями (бригадами), сформированными, обученными и «сколоченными» за восемь месяцев в восточных районах страны. Их наставниками были переданные таким бригадам кадровые командиры-фронтовики. Готовность бригад придирчиво проверялась комиссией маршала К. Е. Ворошилова на соответствие обновлённым боевым уставам.

Тогда, почему на весну 1942 года выпали такие трагедии на фронте. Чьей вины в том было меньше всего, так это среднего звена Красной Армии –командиров рот, батальонов, да и укрепляло эти подразделения их возрастающее насыщение коммунистами – солдатами и офицерами. На 22 июня 1941 года в Вооружённых Силах СССР насчитывалось 563. 000 членов ВКП(б), а закончило войну – шесть миллионов. Причём из числа беспартийных в партию вступило 3. 324. 000 чел., остальные – пришли из комсомольских организаций взводов и рот. Погибли и безвести пропали в войну 4. 139. 000 партийцев (!!!) или 51% всех воевавших коммунистов – лишь немногим меньше половины безвозвратных потерь военнослужащих в Великой Отечественной. [https://burckina-new.livejournal. com/585569. html].

Помню сталинградский снимок известного фотокоррепондента Д. Бальтерманца: полевой командир, встав с пистолетом в вытянутой руке, поднимает в атаку залёгшую цепь. Фотографию, ставшую символом всей войны, озаглавили «Коммунисты – вперёд». Не знаю когда, но очень давно в угоду «5-й колонне» РФ её переименовали в безликое название «Комбат». Пройдёт время, и Россия обязательно вспомнит военный подвиг ВКП(б) [НЕ путать с КПСС], партии, в которую бойцы вступали в естественном порыве – «В БОЙ ХОЧУ ИДТИ КОММУНИСТОМ» (первый вопрос немцев к пленным: «Коммунисты и евреи есть?»). Сколько, их среди четырёх миллионов ста тридцати девяти тысяч коммунистов, погибших на полях сражений и без вести пропавших – под Смоленском, Москвой, Харьковом, и в последующих сражениях, освообождая оккупированные советские и европейские города.

Минул тяжёлый год фашистской агрессии. ВООРУЖЁННАЯ БОРЬБА во всём её объёме начала набирать обороты. Но отставал её главый, военный компонент, и особенно его ключевое качество – военное искусство. Комбаты и ротные научились воевать, не уступая немецким гауптманам и гренадёрам. Но вот в технологии и искусстве стратегических сражений мы по-прежнему уступали «гинденбургам». Во Второй Харьковской операции, успешно начав её, допустили один просчёт за другим: во времени, пространстве, скорости и, главное, – в точности решений. Единственным, из имевших отношение к операции, кто оказался её провидцем, был Алексей Михайлович Василевский, трижды подсказывавший нужный ход Верховному Главнокомандующему, доверявшему однако испытанномуу многоопытному маршалу С. К. Тимошенко – главкому Юго-Западного Направления.

И. В. Сталин понимал, что растить полководцев может только жестокий опыт войны с неизбежной горечью поражений, и потому терпел, настойчивво воспитывал своих полководцев, стоически ждал творческих успехов собственного, советского, военного искусства. Тот же С. К. Тимошенко, проиграв ещё одно сражение, в конце концов, всё же стал приносить пользу фронтам в роли представителя Ставки ВГК. Он оказался единственным маршалом Великой Отечественной войны, оставившим потомков без своих воспоминаний («врать не хочется»).

* * *

Тем не менее, в более широких рамках понятия вооружённой борьбы при чувствительных неудачах в сражениях военной кампании периода «весна-лето 42-го года» Государственный Комитет Обороны отметил успешную динамику совершенствования структуры видов Вооружённых Сил СССР:

«Весной 1942 года наши Сухопутные войска составляли 48 общевойсковых армий, объединённых в 10 фронтов. В ВВС имелось 18 авиационных дивизий, 11 авиационный групп и 179 авиационных полков. <…> Продолжалось развёртывание стратегических резервов, в составе которых насчитывалось около 205 тыс. человек, свыше 1.600 орудий и минометов, более 150 танков и 225 самолётов. <…> Причём в подготовке резервов начал практиковаться вывод соединений и объединений из состава фронтов в целях передышки и их доукомплектования, тогда как в 41-м году они формировались в тылу с нуля за счёт создания новых частей и соединений».

Таким образом, в рассуждениях о Великой Отечественной войне не нужно забывать о разнице между войной и вооружённой борьбой! Неудачи Красной Армии в 1942 году только подстегнули усилия ГКО к дальнейшему наращиванию производства для вооружённой борьбы – и в военном строительстве, и в социалистической индустрии, и в сельском хозяйстве. В результате намеченных, а затем и реализованных мер, СССР стал располагать экономикой позволяющий не только восполнять потери боевой техники и вооружения в Действующей армии, но и постепенно переоснащать её более совершенными средствами войны.

Так, уже тогда началась наша погоня за военно-техническим превосходством над фашистской Германией. К КОНЦУ 1942 ГОДА КРАСНАЯ АРМИЯ ПРЕВРАТИЛАСЬ В СИЛУ, СПОСОБНУЮ НАНЕСТИ ВРАГУ НОВЫЙ, ПОСЛЕ ПОБЕДЫ ПОД МОСКВОЙ, СОКРУШИТЕЛЬНЫЙ УДАР. Если на 22 июня 1941 года в Действующей армии было менее 3 млн. военнослужащих, то к декабрю 1942 года – около 6,6 млн.

Накапливались ресурсы, которые не только устраняли зазор в «военных характеристиках» Германии и СССР, но и истощали «её арийский победоносный дух». Причём это происходило в смертельной вооружённой борьбе НЕ ДВУХ СТРАН, А РАЗНЫХ ОБЩЕСТВЕННЫХ МИРОВ. Та же тенденция затухания наложилась и на отточенное военное искусство «гинденбургов», лишившее их, наконец, монопольной уникальности опыта 1939 – 41 годов. На остроту проблемы военного искусства Верховный Главнокомандующий обратил внимание ещё в дополнение к выводам Письма 10 января 1942 года на примере уже знакомого читателю Крымфронта – с требованием не только непререкаемости воинских приказов, но и –выработке стратегического мышления у командующих и Военных советов, руководства Вооружённых Сил.

Как тут не увидеть аналогии с критическими упрёками великого русского учёного с мировым именем, Петра Леонидовича Капицы, в письме вождю 1944 года о русских инженерах, совпадающих с неустанной заботой И. В. Сталина о подготовке умелых и обученных военных кадров страны в условиях ещё незрелого, не успевшего развиться в достаточной мере советского социализма!

«…хорошие парни [инженеры], с большим интересом относящиеся к работе. Многие со способностями выше среднего. Но их подход к инженерным вопросам далеко не тот, что нужен для [русского] инженера, который должен перегонять чужую технику не количественно, а качественно. У них наблюдается отсутствие смелого устремления к чему-нибудь новому. <…> Это, конечно, результат нашего технического воспитания, которое ведётся как раз такими инженерами и профессорами, которые не привыкли к новым самостоятельным завоеваниям техники, в большинстве своём раболепно молятся на достижения Запада. <…> Мы сами почти никогда не умели их развивать; часто причина неиспользования новаторства в том, что мы обычно недооценивали своё и переоценивали иностранное. Обычно мешали нашей технической пионерной работе развиваться и влиять на мировую технику. [Физика власти. О чем Петр Капица писал Иосифу Сталину? («Машины и механизмы» (№166, июль 2019)].

Органичная связь замеченных П. Капицей недостатков русских инженеров с кадровыми военными РККА обнаруживается в проведенном критическом анализе Ставкой ВГК неуспеха на Керченском полуострове, приведенном в «Воспоминаниях» А. М. Василевского.

«…Задача заключается в том, чтобы наш командный состав по-настоящему усвоил природу современной войны, понял необходимость глубокого эшелонирования войск и выделения резервов, понял значение организации взаимодействия всех родов войск, и особенно взаимодействия наземных сил с авиацией. Задача заключается в том, чтобы наш командный состав решительно покончил с порочными методами бюрократическо-бумажного руководства и управления войсками, не ограничивался отдачей приказов, а бывал почаще в войсках, в армиях, дивизиях и помогал своим подчинённым в деле выполнения приказов командования. Чтобы комиссары и политработники до конца выкорчевали недисциплинированность в среде больших и малых командиров».

* * *

Беспощадность Иосифа Виссарионовича к недисциплинированности, невыполнению приказов Василевский подчёркивал особо:

«Составной частью стиля работы И.В. Сталина как Верховного Главнокомандующего являлась его высокая требовательность. Причём она была не только суровой, что, собственно, оправданно, особенно в условиях войны. Он никогда не прощал нечёткость в работе, неумение довести дело до конца».

Предельно острую реакцию Сталина на недисциплинированность, особенно связанную с обманом, Алексей Михайлович проиллюстрировал примером из 1939 года. Для координации совместных с монгольскими бойцами действий на Халхин-Голе направлялась группа командарма Штерна. Прибытие последнего в Монголию отслеживалось Правительством, и контроль его перелёта возлагался на Генштаб (офицером В. Д. Ивановым). Штерн долетел до Читы. Ему оставался лишь короткий перелёт на место.

«На следующее утро Шапошников (в соответствии с рапортом Иванова) доложил Сталину, что Штерн уже на месте. Через какое-то время Сталин звонит Шапошникову, гневно выговаривая ему: «Ваши люди лгут. У меня телеграмма от Штерна, он ещё в Чите. Разберитесь, и виновного под трибунал». Иванов был уверен, что пустячный по расстоянию перелёт от Читы в Монголию уже совершён, а в Чите и на трассе самолёт задержала буря. В трибунал Иванова не передали, судили судом чести и отчислили из Генерального Штаба. В зиму 1941/42 года его возвратили обратно в Генштаб, и однажды я взял Иванова в Кремль. Сам отправился в кабинет Сталина, а его попросил побыть в телеграфной Ставки. У Сталина получил указание немедленно связаться с Р. Я. Малиновским уточнить фронтовую обстановку. В переговорную вошёл Сталин и, увидев Иванова, отстранил меня рукой, продолжив разговор сам. Затем ушёл в кабинет. Когда я вернулся к Сталину, он строго спросил: «Это тот самый Иванов, который солгал нам о Штерне? Выгнать его немедленно! Я стал упрашивать оставить его, так как работы уйма, а квалифицированных работников мало. Сталин помолчал, потом добавил: «Ладно, чёрт с ним, только, чтоб я его здесь больше не видел»

В вопросах крайне негативной реакции И. В. Сталина на обман имеется куда более серьёзный пример, описанный в воспоминаниях маршала авиации А. Е. Голованова, относящийся к тому самому тяжёлому периоду войны – весны 1942 года, когда остро не хватало истребительной авиации против вражеской воздушной поддержки германских наземных действий. Командующему авиации дальнего действия Голованову позвонил Сталин, спросил есть ли у него проблемы с поставками новых самолётов и попросил срочно приехать в Кремль. Там Голованов застал командующего ВВС генерала Жигарева. Обсуждался вопрос, почему большое число готовых самолётов пылятся на заводских аэродромах, не попадая на фронт. Генерал ярился, обвинял во вранье Шахурина с авиаконструктором Яковлевым (Наркома авиапрома и его зама), утверждая, что самолёты не принимаются из-за заводских недоработок. Сталин позвонил Шахурину и попросил срочно прибыть. Когда тот появился с докладом, Голованов был поражен – речь, шла о семи сотнях готовых, но не принятых войсками самолётов!

«Командующий ВВС валил всё на производственников, мол, самолеты не принимают военпреды. Люди авиапрома – наоборот, докладывали, машины готовы к передаче, но вот лётные экипажи ВВС за техникой не прибывают. Шахурин ругаться не стал, а предложил запросить директоров заводов о количестве готовых к сдаче машин, и пусть телеграммы подпишет и военная приёмка. Через полчаса телеграммы лежали на столе. Быстро подсчитали – вышло семьсот два самолёта. Указали и причину задержки – отсутствие лётных экипажей».

Голованов вспоминает:

«В кабинете повисла полная тишина. Сталин подошёл к генералу Жигареву и поднял руку. Даже промелькнула мысль – неужто ударит?! Но Сталин овладел собой, с глубочайшим омерзением произнёс, не глядя на Жигарева: – Подлец! – и после паузы, – Вы свободны. Думаете, горе-генерала поставили к стенке? Увезли в подвалы Лубянки на допрос к костоломам Берии? Ничуть не бывало, учитывая былые заслуги, Жигарева сняли с командования ВВС и отправили командовать авиацией Дальневосточного фронта. У Вас, лично [читателя], хватило бы сил сдержаться, когда выяснилось, что целая армия в семьсот самолётов из-за головотяпства начальников простаивает?! Когда их так отчаянно ждут на фронте, удалось бы вам (?) думать холодной головой? Сталину удавалось».

Бережно относиться к выпестованным военным кадрам было непреложным правилом Иосифа Виссарионовича. Наказание, как правило, заключалось в понижении в должности. Крымский фронт, с задачей снять блокаду с Севастополя, подготовки освобождения Крыма, был образован в рассматриваемом периоде Великой Отечественной войны в январе 1942 года, чуть раньше Второй Харьковской операции. В Крымской операции создали превосходство над противником – в людях в 2 раза, в артиллерии в – 1,8 раз, в танках в – 1,2 раза. Редкая ситуация для тех времен. Но из-за неумелых действий командующего фронтом Д. Т. Козлова, наши войска не только не справились с поставленными задачами, но и были жестоко разгромлены противником. Конкретные причины и последствия случившегося приведены в книге А. М. Василевского «Дело всей жизни:

«Командование фронта в первые же часы наступления противника выпустило из рук управление войсками, <…> не организовало взаимодействия армий, не обеспечивало взаимодействия наземных сил с авиацией фронта. Отвод войск происходил неорганизованно. Потеря Керченского полуострова поставила в исключительно тяжёлое положение наши войска, защищавшие Севастопольский оборонительный район. Военная обстановка на южном крыле советско-германского фронта изменилась в пользу врага. Ставка строго взыскала с виновных, сняла с занимаемых постов, снизила в воинских званиях (командующего фронтом – до генерал-майора, ВА). Козлов виноват, что операция по освобождению Крыма в 1942 году провалилась, но он – честный и преданный Родине генерал, не справился с возложенными на него обязанностями командующего фронтом потому, что эта должность оказалась ему не под силу».

С 7 июля 1942 года Козлову было поручено командовать 9-й резервной армией, а с 30 августа – 24-й армией, принимавшей участие в Сталинградской битве. Война – самая суровая проверка умения управлять войсками. Сталин эту истину понимал как никто другой, разве что, кроме его «альт эго» – А. М. Василевского.

* * *

Характерное замечание о стиле военного управления Сталина сделал ещё один маршал войны – Иван Христофорович Баграмян:

«Зная огромные полномочия и поистине железную властность Сталина, я был изумлён его манерой руководить. Он мог кратко скомандовать: «Отдать корпус! – и точка». Но Сталин с большим тактом и терпением добивался, чтобы исполнитель сам пришёл к выводу о необходимости этого шага. Если исполнитель твёрдо стоял на своём и выдвигал для обоснования своей позиции веские аргументы, Сталин почти всегда уступал». [И. Х. Баграмян. «Так шли мы к победе». М. Воениздат, 1977].

Подмеченная Баграмяном ценная черта И. В. Сталина проявлялась во всех областях его государственного руководства (вспомним хотя бы конструктора полевой артиллерии В. Ф. Грабина), но в данном случае И. Х. Баграмян имел ввиду одного из самых ярких, любимых в армии советских полководцев, Рокоссовского, оставшегося преданным, как и А. М. Василевский, памяти оклеветанного вождя.

К. К. Рокоссовский весной 1944 года, командующий 1-м Белорусским фронтом получил приказ нанести удар на Бобруйск с Рогачёвского плацдарма северо-восточнее Бобруйска. Операция была разработана Василевским и Антоновым, подписана Жуковым, и утверждена И. В. Сталиным. Рокоссовскому она не понравилась. Часами он сидел над картами, выезжал на передовую, разговаривал с разведчиками, изучал местность, и пришёл к выводу, что врага можно не просто вытеснить, а окружить и нейтрализовать двумя ударами – с северо-востока и юга, взяв в клещи. Препятствовали болота, по которым, казалось, нельзя пройти танкам, но Рокоссовский выяснил, что танки можно протащить по гатям и ударить с двух сторон.

В Москве, в Ставке, он отказался выполнять утверждённую операцию и предложил свой план. Он не понравился ни Василевскому, ни Жукову, ни Сталину.

Вопрос И. В. Сталина: «Почему вы распыляете силы фронта? Не лучше ли объединить их в один мощный кулак». — «Если мы будем прорывать оборону на двух участках, товарищ Сталин, мы достигнем существенных преимуществ». <…> — Вот что, пойдите, подумайте часа два, а потом доложите Ставке свои соображения».

Рокоссовского отвели в небольшую комнату рядом с кабинетом. Тишина. Тяжёлая мебель, зашторенные окна, старинные часы на камине. Правильность собственного решения не вызывает сомнения. Что скажет он Верховному? Трусом Рокоссовский никогда не был. Входя в кабинет Сталина, он сохранял спокойствие, как и всегда.

Сталин: — Значит, вы не изменили своего мнения?

— Распыление сил произойдёт, товарищ Сталин, и я с этим согласен. Но на это надо пойти, учитывая местность Белоруссии, болота и леса, а также расположение вражеских войск. Что касается плацдарма за Днепром, то его оперативная ёмкость мала, и с севера нависает сильная вражеская группировка.

— Идите, подумайте ещё, — приказал Верховный Главнокомандующий. — мне кажется, что вы напрасно упрямитесь.

Вновь Рокоссовский остаётся один, вновь взвешивает одно за другим все «за» и «против» и вновь укрепляется во мнении: его решение правильное.

… Константин Константинович кончил говорить, и наступила пауза. Сталин за столом молча раскуривал трубку, затем поднялся, подошёл к Рокоссовскому.

— Настойчивость командующего фронтом доказывает, что организация наступления тщательно продумана. А это гарантия успеха. Ваше решение утверждается, товарищ Рокоссовский.

Ход операции в июне – июле 1944 года на 1-м Белорусском фронте подтвердил правильность решения, которое так настойчиво защищал в Ставке его командующий. А 29 июня 1944 года генералу армии К. К. Рокоссовскому было присвоено воинское звание Маршала Советского Союза, а ещё через месяц он был награждён золотой Звездой Героя. [В. Кардашов. ЖЗЛ Рокоссовский, 2 изд. 1973].

* * *

В итоговой оценке военного периода «весна-лето–1942» Н. Я. Комаров привёл обобщающий социально-экономический вывод Государственного Комитета Обороны, представив весьма показательные для сегодняшней, притесняемой Западом Российской Федерации, социальные и общественно-экономические аргументы ГКО по естественно благоприятным для нас перспективам исхода той смертельной схватки СССР с объединённой Европой:

«Благодаря преимуществам социализма, героизму трудящихся, гигантской организаторской деятельности партийных и государственных органов, Советский Союз в два раза быстрее чем капиталистические страны антигитлеровской коалиции осуществил перестройку экономики на военный лад. С конца 1942 года в работе советского тыла начался новый этап. Преодолев трудности первых полутора лет войны, на путь быстрого подъёма встала наша тяжёлая индустрия, что положительно сказалось на развитии военной экономики, позволило полностью обеспечить армию и флот оружием и боевой техникой в наступательных операциях 1943 – 1945 годов. Оснащённость советских соединений автоматическим оружием, танками, артиллерией и авиацией значительно возросла.

В одном из интервью В. Пескову на вопрос: «Как вы ощущали руководящую роль партии в войне»? Г.К. Жуков ответил:

«Войну мы не сумели бы выиграть, и судьба нашей Родины могла бы сложиться иначе, если бы не было у нас ЦЕМЕНТИРУЮЩЕЙ СИЛЫ – ПАРТИИ. Всё самое трудное, самое ответственное в войне в первую очередь ложилось на плечи коммунистов. <…> А работа в тылу, организация промышленности! Я не могу без восхищения говорить об этой грандиозной задаче, проделанной в самые трудные дни. В короткое время, с июня по ноябрь 41 года, более полутора тысяч предприятий с территории, которой угрожала оккупация, были передвинуты на восток и вновь возвращены к жизни. <…> Представьте, что авиационный завод перевозили в какие-нибудь месяц-два, и он начинал давать продукцию на новом месте. День и ночь шли эшелоны с оборудованием на восток, День и ночь с востока страны шли эшелоны с оружием и войсками. Весь этот гигантский круговорот происходил с величайшим напряжением сил, массой неурядиц, неразберихи, столкновений, но совершался он безостановочно, всё возрастая, подчиняясь руководящей и организующей силе. И это только одно звено в ряде бесчисленных военных забот, которые партия взяла на свои плечи». [«Комсомольская правда», 27 декабря 1987 года].

В конечном итоге советская военная промышленность по выпуску вооружения и боевой техники превзошла показатели аналогичных отраслей экономики фашистской Германии, хотя последняя имела большие мощности по производству стали, угля, электроэнергии. Огромные преимущества нашей экономики были настолько очевидными, что их признавали многие буржуазные деятели. В 1942 году в американском журнале “Уорлд ревью” отмечалось: ”Не будет, пожалуй, преувеличением сказать, что в поединках между заводами и Герман Геринг и Магнитогорска, либо между заводами Круппа и Свердловска, крупные немецкие концерны можно считать побеждёнными”.

Согласно статистическим данным ГКО: «…За годы войны нашей промышленностью было выпущено 482,2 тыс. орудий всех видов и калибров, 351,8 тыс. миномётов, 102,8 тыс. танков и САУ, 112,1 тыс. боевых самолетов. За то же время немецко-фашистской военная машина, на которую работала экономика 11 оккупированных ею стран Западной Европы, получила на вооружение в полтора-два раза меньше, чем Вооружённые Силы СССР. Все эти факты и цифры убедительно свидетельствуют о превосходстве Советской экономики над экономикой гитлеровской Германии, показывает, что в деятельности ГКО решительно и смело отбрасывалось всё несоответствующее характеру войны и делались в основном правильные выводы в области экономической политики, выбора практических путей совершенствования военной промышленности».

«Творчески осмысливая применение различных видов оружия и военной техники, а также учитывая достижения научно-технического прогресса, Государственный комитет обороны сосредоточил главное внимание на выявлении тенденций и перспектив развития средств вооружённой борьбы. Решение этой задачи вело к созданию военной промышленностью качественно более совершенных видов оружия и военной техники, резкому увеличению их производства, наконец, НАЧАЛУ ВОЕННО-ТЕХНИЧЕСКОГО ПРЕВОСХОДСТВА НАД ПРОТИВНИКОМ».

К приведенному перечню вклада в грядущий перевес Красной Армии над Вермахтом нужно добавить ещё один существенный элемент, по срокам появившийся после опубликования выводов ГКО. В декабре 1942 года был утверждён новый советский «Боевой устав пехоты» в двух частях. «Он обобщил новые черты общевойскового боя, особенности взаимодействия всех родов войск, всех сил и средств, участвующих в бою, определил способы сочетания огня, движения и удара по фронту и в глубине обороны противника, в частности – рекомендованное артиллерийское наступление».

Современные военные историки, комментируя новый Боевой устав пехоты с третьего года войны отмечают результаты его применения:

«Войска правильно использовали рост технической оснащённости, свой опыт, всё более умело учитывали особенности действий противника и добивались совершенствования ведения боевых действий, стали лучше маскироваться на направлении главного удара, который наносился, как правило, по наиболее слабому месту в обороне противника, сузилась полоса наступления, а глубина боевых задач увеличилась. Всё это следовало из изменений уставных положений, из директив Ставки, приказов НКО. Особую роль сыграли: директива Ставки от 10 января 1942 года о действиях ударными группами, приказ НКО №306 от 8 октября 1942 года, который определил новый боевой порядок войск в бою. Приказ НКО №325 от 16 октября 1942 года определял новые приёмы использования танков, способы их взаимодействия с пехотой». [С. Тюшкевич, доктор философских наук, «Проблема детерминизма в истории военной мысли»].

В итоге перестройки организационной структуры Красной Армии в 1943 году в армии был завершён переход на корпусную систему войск, а новый штат стрелковой дивизии предусмотрел уменьшение численности в ней людей при значительном увеличении количества автоматического оружия. А танковые армии теперь стали целиком подвижными.

* * *

Сведения о задачах, поставленных Германией на вторую половину 1942 года, действиях Вермахта после Харьковского сражения, и о дальнейших военных событиях, заимствованы из труда «СТАЛИНГРАДСКАЯ БИТВА» (2019 год) Научно-исследовательского института (военной истории) Военной академии Генерального Штаба ВС РФ.

«Немецкое верховное командование, планируя операции на лето и осень 1942 года, руководствовалось подписанной А. Гитлером 5 апреля 1942 года директивой № 41, в которой изложенные военно-политические цели фактически развивали идеи прежнего плана «Барбаросса». Условиями окончательного разгрома СССР, по мнению руководителей Вермахта, считались захват Кавказа с его богатыми запасами нефти; плодородных сельскохозяйственных районов Дона, Кубани, Северного Кавказа и Нижнего Поволжья, а также водной артерии главной реки русской равнины – Волга».

К концу июня 1942 года противник сосредоточил от Курска до Таганрога в полосе фронта 600 – 650 км около 900 тыс. солдат и офицеров, 1.260 танков, 17 тыс. орудий и минометов, 1.640 боевых самолетов. Всего: до 35% пехотных- и свыше 50% – танковых и моторизованных дивизий от общего количества войск на всём советско-германском фронте. Согласно директиве № 45 Главного командования Вермахта от 23 июля 1942 года «Группа «А» (командующий – генерал-фельдмаршал В. Лист) из состава армий «Юг» должна была захватить Кавказ, а группа «Б» (фельдмаршал М. Вейхс) – «нанести удар по Сталинграду, захватить город, перерезать перешеек между Доном и Волгой и ударом вдоль Волги к Астрахани, парализовать судоходство по главному руслу реки...».

Советские войска Юго-Западного фронта, понесшие в мае большие потери, не могли остановить эту, вырвавшуюся на оперативный простор, армаду. Был ослаблен и Южный фронт, войска которого, с тяжёлыми боями отходили к Ростовскому оборонительному району. На сталинградском и кавказском направлениях СССР требовались срочные и решительные меры для отпора противнику. Ко всему прочему трудности возникали не только на фронтах войны.

К весне 1942 года в экономике страны созрело критическое положение с металлом (во Второй мировой войне возникли виртуальные показатели, среди которых, например, потребность в металле исчислялась 4 тоннами в год на одного воюющего). ГКО поручает председателю Госплана СССР Н. А. Вознесенскому и Наркому чёрной металлургии И. Тевосяну разработать меры ускоренного наращивания мощностей чёрной металлургии на Урале и в Западной Сибири. 13 апреля 1942 года Комитет принимает постановление по предприятиям чёрной металлургии в этих районах страны. В общей сложности там предусматривался ввод в строй 23 доменных- и 60 мартеновских печей, 22 электропечи и семь бессемеровских конверторов, 25 прокатных- и трубопрокатных станов, а также коксовых печей и других сопутствующих производств. По Постановлению, в Чебаркуле (Южный Урал) строится завод высококачественных сталей. Срок его запуска ограничивался 75 сутками. В сложных условиях Заполярья, построенный в Норильске комбинат выдал стране первый никель. 5 июня 1942 года ГКО принимает постановление об увеличении производства алюминия и магния.

Индустриальное строительство в новых тыловых районах привело к МНОГОКРАТНОМУ ПРЕВЫШЕНИЮ МАСШТАБОВ ВЫПУСКА МЕТАЛЛА ОТНОСИТЕЛЬНО ДОВОЕННОГО ВРЕМЕНИ. Это, в свою очередь, потребовало дополнительных энергетических ресурсов – углеводородного топлива и электроэнергии. 15 июля ГКО принимает постановление о добыче в стране нефти и нефтепродуктов, материально-техническом совершенствовании всей нефтяной промышленности; 24 августа – о мерах неотложной помощи шахтам Кузбасса, увеличению добычи и улучшению качества коксующихся углей, а 22 сентября – постановление по форсированию добычи нефти в Казахстане, Поволжье, Башкирии и Средней Азии (новых, освоенных во время войны, промышленных районах).

Укрепление тяжёлой промышленности создало благоприятные условия для повышения темпов выпуска военной продукции. Авиапромышленность подняла ежемесячный выпуск самолетов во втором полугодии 1942 года со 1.750 самолётов второго полугодия 1941 года – до 2.260-ти машин. Увеличился и выпуск продукции танкостроения. В 1942 году произвели танков всех типов в 3,7 раза больше, чем в 1941. В конце 1942 года произошёл, наконец, перелом и в выпуске боеприпасов, особенно – реактивных снарядов и мин. 23 октября 1942 года ГКО своим постановлением потребовал наладить массовое производство САМОХОДНЫХ АРТИЛЛЕРИЙСКИХ УСТАНОВОК, и к концу года фронт получил первые образцы Су-76 и Су-122, а с 1943 года – начался массовый выпуск САУ всех других запланированных калибров.

«Таким образом, принимаемые Государственным комитетом обороны в ходе рассматриваемого этапа войны меры направлялись прежде всего на интенсивную перестройку экономики в целях ведения ДЛИТЕЛЬНОЙ ВОЙНЫ с наращиванием по ходу увеличения темпов производства вооружения и боевой техники. В результате самоотверженного труда советского народа в середине 1942 года БЫЛ ЗАВЕРШЁН ПРОЦЕСС ПЕРЕСТРОЙКИ ЭКОНОМИКИ СССР НА ВОЕННЫЙ ЛАД. Теперь Советский тыл позволял не только восполнять потери боевой техники, но и постоянно переоснащать многомиллионную армию более совершенными средствами вооружённой борьбы».

При повышенном внимании к артиллерийскому наступлению в военных операциях Красной Армии, и памятуя горькие уроки Харьковской операции, не сбрасывалось со счетов и обеспечение войск уровня соединений противотанковой и противовоздушной обороной. Высокую эффективность в борьбе с танками противника в операциях стрелковых дивизий показали ПРОТИВОТАНКОВЫЕ АРТИЛЛЕРИЙСКИЕ ПОЛКИ. Их формирование стало возможным благодаря увеличению заводами Наркомата вооружения выпуска орудий и минометов. Проблему противотанковых полков ГКО рассматривал 15 мая и 26 июля, а 7 сентября 1942 года – принял решение сформировать для соединений Сухопутных войск более 60 таких полков. Одновременно усиливалась и войсковая противовоздушная оборона объединений. Тогда же для общевойсковых и танковых армий было сформировано 80 зенитно-артиллерийских полков ПВО – в первую очередь для войск, сражавшихся на юге страны. По указанию ГКО в сухопутных войсках были сформированы четыре танковых армии смешанного типа. Как выяснилось, разнотипность снижала их оперативную управляемость и маневренные возможности, так что к танковым армиям пришлось возвращаться неоднократно. В итоге по постановлению ГКО 28 января 1942 года О формировании танковых армий новой организации, к лету 1943 г. было создано пять танковых армий однородного состава, состоявших из танковых и механизированных корпусов. Организационные преобразования наметились и в Военно-воздушных силах. По указанию Государственного Комитета Обороны начали создаваться однородные воздушные армии авиационной поддержки фронтов.

В сложившихся чрезвычайных обстоятельствах на фронте Сталин сосредоточил внимание на трёх главных направлениях вооружённой борьбы Советского Союза с объединённой Европой: 1) оперативном управлении Действующей армией, 2) строительстве Вооружённых Сил и 3) народном хозяйстве страны. Это он делал в своём, сталинском стиле, который бросился в глаза американскому послу (с 1943 по 1946 год) в СССР У. А. Гарриману:

«При этом он [Сталин] по своему обыкновению вникал во все мелочи, <…> обладал невероятной способностью отмечать мельчайшие подробности и действовать с их учётом. Он в совершенстве знал, какое вооружение наиболее важно для него. Он знал, какого калибра ружья ему нужны, какой вес танков могут выдержать его дороги и мосты, он знал в точности, из какого металла ему нужны самолёты».

* * *

Тревожная обстановка на юге страны требовала огромных усилий для восстановления линии фронта, угрожающе выгибавшейся в сторону Кавказа и Сталинграда. По-видимому, чрезвычайная ответственность момента предопределила дату – 6 июня 1942 года, назначения, наконец, Сталиным А. М. Василевского Начальником Генерального Штаба вопреки его упорному сопротивлению. Весьма эмоциональную, но бесспорно справедливую оценку этому событию в своих мемуарах дал соратник Алексея Михайловича по Маньчжурской операции против милитаристской Японии генерал-полковник С. П. Иванов:

«Не будет преувеличением сказать, что его приход к руководству Генеральным Штабом в самые тяжелые дни 1941—1942 годов оказался не просто удачным, но и счастливым для Вооруженных Сил. <…> Генштаб превратился в подлинный «мозг армии», основное звено стратегического планирования и руководства, а не просто в безликий «рабочий орган» Ставки. И произошло это во многом благодаря деловым и личным качествам Василевского, сумевшего найти верную ноту во взаимоотношениях со Сталиным, делом доказать ему, как важно опираться на высококвалифицированный аппарат Генштаба во избежание грубейших ошибок, допускавшимся Верховным в первый год войны, когда он предпочитал единолично принимать решения».

* * *

Масса забот И. В. Сталина в Государственном Комитете Обороны при возрастающих требованиях к работе этого решающего органа, и параллельное ежечасное осуществление этим железным человеком руководства военными операциями в Ставке, множили и сплачивали круг его приверженцев, с кем ему приходилось коллективно решать разнообразные проблемы (очень часто, – в облагораживающем взаимодействии с Алексеем Михайловичем Василевским), дало толчок к радикальному изменению характера Иосифа Виссарионовича, смягчило «очеловечило» что ли, и «стабилизировало» его суровую натуру, сросшуюся в единое целое с вооружённой борьбой с фашизмом.

Как всегда, в тяжёлое для страны время, начиная с рокового момента нападения на нас Германии, продуманная стратегия, выбор оптимальных шагов, поразительная способность находить выход в самых сложных ситуациях, помогали И. В. Сталину добиваться невероятных результатов. Разительное расхождение надежд и реальных итогов военного периода «Весна-лето–42» не могло не вызвать в Ставке ВГК ощущения нокдауна. Нежданно оказалось, враг, вдруг пришедший в себя и мобилизовавшийся после советского контрнаступления под Москвой, следующей весной 42-го, дважды подряд одерживает верх в Керченской и Харьковской операциях и врывается в развитую, густонаселённую житницу Родины, перемещаясь там, почти не встречая сопротивления. Какие меры предпринять!? Вот как Василевский описывает волну психологического преобразования И. В. Сталина.

«Поворотной вехой глубокой перестройки Сталина как Верховного Главнокомандующего явился сентябрь 1942 года, когда создалась очень трудная обстановка и особенно потребовалось гибкое и квалифицированное руководство военными действиями. Именно в это время он стал по-другому относиться к аппарату Генштаба, командующим фронтами, вынужден был постоянно опираться на коллективный опыт военачальников. От него с той поры нередко можно было услышать привычное восклицание: «Чёрт возьми, что же вы не сказали!». С тех пор, прежде чем принять решение по тому или иному важному вопросу ведения вооружённой борьбы, Сталин советуется, обсуждает его при участии своего заместителя, руководящих работников Генерального Штаба, Главных управлений Наркомата обороны, командующих фронтами, а также Наркомов, ведающих оборонной промышленностью.

Завершился и процесс роста Сталина как военачальника. Я уже писал, что в первые месяцы войны у него порой проскальзывало стремление к фронтальным прямолинейным действиям советских войск. После Сталинградской, и особенно Курской битв, он поднялся до вершин стратегического руководства. Теперь Сталин мыслит категориями современной войны, хорошо разбирается во всех вопросах подготовки и проведения операций. Он уже требует, чтобы военные действия велись творчески, с полным учётом военной науки, чтобы они были и решительными, и маневренными, предполагали расчленение и окружение противника. В его военном мышлении заметно проявляется склонность к массированию сил и средств, разнообразному применению всех возможных вариантов начала операций и их ведения. И. В. Сталин стал хорошо разбираться не только в военной стратегии, что давалось ему легко, ибо он превосходно владел искусством политической стратегии, но и в оперативном искусстве». [А.М. Василевский. Дело всей жизни С.543].

В совместной работе со Сталиным был однажды момент, когда задание Верховного Главнокомандующего оказалось Василевскому не по силам. Алексей Михайлович готовит проект ответственного документа, но "от того, что я написал, почти ничего не осталось, Сталин забрал мой проект и всё мне искромсал". Как всегда, в таких случаях Сталин сделал работу сам, и это оказалось не рекомендацией, не указанием, не директивой, а равносильный беспощадному закону военного времени ПРИКАЗ №227 по Вооружённым Силам от имени их высшего начальника – Наркома обороны И. Сталина. Цель – после тяжёлых сражений, потерь и отступления войск повлиять, мобилизовать волю воинов к сопротивлению. Из «Воспоминаний» Василевского известна оценка массового восприятия Действующей армией Приказа №227, одного из самых суровых приказов Великой Отечественной войны. Василевский объясняет, почему резкость и категоричность тона Приказа были оправданы:

«Начало оборонительных боев [за Сталинград] по времени совпало с подписанием [28 июля 1942 года] приказа № 227 Народного комиссара обороны И. В. Сталина, который сразу же привлёк внимание всего личного состава Вооружённых Сил. Я был очевидцем, как заслушивали его воины в частях и подразделениях, изучали офицеры и генералы. Приказ № 227 — один из самых сильных документов военных лет по глубине патриотического содержания, по моциональной напряжённости».

Вот его некоторые положения:

«Враг бросает на фронт всё новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперёд, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и сёла, насилует, грабит и убивает советское население...Некоторые неумные люди на фронте утешают себя разговорами о том, что мы можем и дальше отступать на восток, так как у нас много территории, много земли, много населения и что хлеба у нас всегда будет в избытке... Такие разговоры являются насквозь фальшивыми и лживыми, выгодными лишь нашим врагам.

Каждый командир, красноармеец и политработник должны понять, что наши средства не безграничны, территория Советского государства — это не пустыня, а люди — рабочие, крестьяне, интеллигенция — наши отцы, матери, жёны, братья, дети. После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало намного меньше территории,— стало быть, стало намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 миллионов населения, более 800 миллионов пудов хлеба в год и более 10 миллионов тонн металла в год. У нас уже сейчас нет преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину.

Из этого следует, что пора кончить отступление. НИ ШАГУ НАЗАД! Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности.

Можем ли мы выдержать удар, а потом и отбросить врага на запад? Да, можем, ибо наши фабрики и заводы в тылу работают теперь прекрасно, и наш фронт получает всё больше и больше самолётов, танков, артиллерии, миномётов. Чего же у нас не хватает? Не хватает порядка и дисциплины в ротах, в батальонах, в полках, в дивизиях, в танковых частях, авиаэскадрильях. Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять нашу Родину».

Приказ предлагал "железной рукой пресекать пропаганду о том, что мы можем и должны якобы отступать и дальше на восток", что от такого отступления не будет якобы вреда. Предписывалось также снимать командующих армиями, командиров корпусов и дивизий, допустивших самовольный отход войск. Те же меры предлагалось применять и к командирам и комиссарам полков и батальонов за оставление воинами без приказа боевых позиций. Этим приказом вводились штрафные батальоны».

Далее А. М. Василевский посвящает этому Приказу свой личный комментарий:

«Некоторые буржуазные историки всё содержание этого приказа сводят к мерам принуждения; отбрасывая его политические и моральные стороны, утверждают, что введенные приказом № 227 меры принуждения явились главной причиной победы советских войск под Сталинградом. Политический смысл таких передержек и манипуляций понятен. Я, как и многие другие генералы, видел некоторую резкость и категоричность оценок приказа, но их оправдывало очень суровое и тревожное время. В приказе нас прежде всего привлекло его социальное и нравственное содержание. Он обращал на себя внимание суровостью ПРАВДЫ, нелицеприятностью разговора Наркома и Верховного Главнокомандующего И. В. Сталина с советскими воинами, начиная от рядового бойца и кончая командармом. Читая его, каждый из нас задумывался над тем, все ли силы мы отдаём борьбе. Мы сознавали, что жестокость и категоричность требований приказа шла от имени Родины, народа, и важно было не то, какие будут введены меры наказания, хотя и это имело значение, а то, что он повышал сознание ответственности у воинов за судьбы своего социалистического Отечества».

До сих пор «подсадные утки» либерального разложения России, рыдающие над слезой ребёнка, пытаются Приказом №227 доказать бесчеловечность Сталина – народного вождя, чья нравственность в принципе проявляется только в судьбах миллионных масс, а в вооружённой борьбе – в мерах защиты интересов единой и неделимой, объединяющей их [масс], страны. Показательный пример уместности либералам говорить о нравственности в беспощадной войне привёл в своих мемуарах маршал авиации А. Е. Голованов:

«В 1941 году под Ленинградом создалось исключительно тяжёлое положение. Командование фронтом в то время там возглавлял К. Е. Ворошилов. В сентябре 1941 года Ставка направила туда Г. К. Жукова. Разобравшись в сложившейся обстановке, Жуков объявил войскам, что им сформированы пулемётные роты и что любой отходящий с фронта без письменного приказа будет немедленно расстрелян. В первый день после этого поплатился батальон, во второй — рота, а на третий день фронт стабилизировался. Можно ли было найти другие способы или методы для стабилизации фронта? Сейчас об этом судить трудно. Но мы видим, что Ворошилов использовал все имевшиеся у него возможности, а до Ленинграда немцам оставались считанные километры…».

* * *

Ещё никто не то, что предвидел, но даже не задумывался о том, что в законе вооруженной борьбы может быть такая точка (не протяжённый отрезок) войны, которую можно назвать КУЛЬМИНАЦИЕЙ. Но такая точка проявилась. Её обозначил город Сталинград, символически стоящий на воспетой на Руси матушке-реке Волге. И вот там, на её восточном, берегу пролегла (термином правил автомобильного движения) «двойная» линия – Великой Отечественной- и Второй мировой войн, черта, которую не переступил сапог немецкого солдата. Город, известный не столько своими географическими координатами, сколько невообразимыми военными феноменами: 1) числом сражающихся в нём воинов – 2,5 миллиона и 2) продолжительностью сражения за него – 200 дней и ночей. Есть среди этих показателей в принципе несовместимые с понятием человечности: запредельно трагические – не менее двух миллионов человек, сложивших свои головы, в битве за город с 400-тысячным населением; плюс – подсчитанная досужими журналистами продолжительность жизни бойца в этом сражении – пятнадцать минут! (В отношении агрессора – это возможно).

Никакими словами не описать бурю впечатлений, произведенных победой Красной Армии в Сталинграде. Причём, впечатлений не только советского народа, но и всего прогрессивного мира. Сталинград явился неодолимой социалистической преградой европейскому фашизму, – кодом хирургического избавления мира от выпестованной против СССР этой родимой капиталистической язвы. Генерал-полковник З. Вестфаль в книге «Роковые решения» писал: «Поражение под Сталинградом повергло в ужас, как немецкий народ, так и его армию. Никогда прежде за всю историю Германии не было случая столь страшной гибели такого количества войск», а историк В. Герлиц в книге «История второй мировой войны» добавил: «Катастрофа под Сталинградом <…> имела своим следствием тяжёлое потрясение всей сферы германского владычества в Европе». По комментариям английского историка Дж. Эриксона, "случилось непредсказуемое, немыслимое, невероятное". «Весь мир следил за ходом Сталинградской битвы, но особенно близки были её события советским людям. Автору даже где-то попалось исследование медиков, будто в 1943 году после победы в Сталинградской битве смертность гражданского населения нашей страны сократилась вдвое». Эта Победа озарила надеждой народы, оказавшиеся под пятой Третьего Рейха:

«В честь победы советских войск под Сталинградом в разных европейских городах множество улиц, скверов, проспектов получили это героическое название. Так, в Париже имя «Сталинград» носят площадь, бульвар и станция метро, в Лионе – антикварный рынок, в Брюсселе – проспект и отель, а в Болонье – центральная улица города». [Источник: © Fishki.net].

К стыду современной «РФ–ивана не помнящей», из европейцев мало кому придёт в голову тот кощунственный факт, что главный город-герой Сталинград может быть лишён (с 1961 года) ИМЕНИ вождя – Верховного Главнокомандующего и руководителя – АБСОЛЮТНО ВСЕХ государственных органов управления вооружённой борьбой СССР с фашистской Германией. Лишён в припадке лютой ненависти к Вождю (после его смерти) ничтожным узурпатором советской власти в СССР – малограмотным троцкистом Никитой Хрущёвым.

Не было и, наверное, никогда больше не будет столь бессмысленно-свирепых жерновов, словно дьявольской рукой раскручиваемых, побоища, кровавого и безумного, где одна сторона остервенело-безоглядно, не считаясь с потерями, лавиной наступает на другую, вросшую в русскую землю, с которой её не сдвинуть. Так начавшись и накаляясь 125 дней и ночей подряд, оно [побоище] завершилось ещё более ужасным и трагическим исходом наступающих. На оперативных картах штабов разрастания этого сражения зафиксированы даты: ПЕРВЫЕ оборонительные действия (на подступах к Сталинграду): 17 июля – 12 сентября. Затем, ВТОРЫЕ оборонительные – отчаянного удержания города Красной Армией в своих руках: 13 сентября – 18 ноября 1942 года.

С начала Сталинградской операции A. M. Василевский совместно с Г. К. Жуковым, были представителями Ставки ВГК с равными (можно сказать, чрезвычайными) полномочиями для координации действий трёх (к концу 1942 года) фронтов: Сталинградского (Ватутин Н. Ф.), Юго-Восточного (Ерёменко А. И.) и Донского (Рокоссовский К. К.). Находившийся непосредственно в городе, в штабе Ерёменко, Алексей Михайлович вспоминает:

«Утро незабываемого трагического 23 августа застало меня в штабе 62-й армии. В этот день фашистским войскам удалось своими танковыми частями выйти к Волге и отрезать 62-ю армию от основных сил Сталинградского фронта. Одновременно с прорывом нашей обороны противник предпринял 23 и 24 августа ожесточенную массовую бомбардировку города всеми силами 4-го воздушного флота, превратив его в развалины. Телефонная и телеграфная связь нарушилась, и мне в течение 23 августа пришлось дважды вести короткие переговоры с Верховным Главнокомандующим открыто (!) по радио».

Второй, и самый кровопролитный оборонительной этап удержания Сталинграда, начался с 13 сентября. Противник четыре раза переходил к штурму города, пытаясь захватить его с ходу. Свидетель битвы, немецкий генерал Г. Дёрр, написал: «За каждый дом, цех, водонапорную башню, насыпь, стену, подвал и, наконец, за каждую кучу мусора велась ожесточенная схватка. Расстояние между сражавшимися было настолько малым, что при массированных действиях немецкой авиации и артиллерии, вести огневую поддержку было невозможно». В своём первом штурме немцы превосходили в силах соединения 62-й и 64-й армий примерно в полтора – два раза, а по танкам – в шесть. Бои на улицах и площадях города носили ожесточенный характер, часто – в рукопашную, и продолжаясь практически круглосуточно. В ходе оборонительного периода Сталинградской битвы гитлеровцы потеряли около 700 тысяч человек.

А. М. Василевский, принципиально исключающий «высокий слог» в оценках военных событий, следующим образом отозвался о кульминации (как оказалось) войны в целом в интервью корреспонденту газеты «Комсомольская правда» Василию Пескову, отвечая на его вопрос: «Что больше всего осталось у Вас в памяти»? [о войне. ВА] Маршал ответил – «СТАЛИНГРАД». – «А Москва»? Василевский:

«Грандиозная битва под Москвой – это особая страница войны, но именно разгром немецко-фашистских войск под Сталинградом явился КОРЕННЫМ ПЕРЕЛОМОМ В ВОЙНЕ».

В летнюю кампанию 1942 года задачей немецких войск на юге России Гитлер считал быстрейшее продвижение к Ростову с занятием переправ через Дон, обеспечивая выход к предгорьям Кавказа. Основная нагрузка в наступлении возлагалась на группу армий "А", продвигавшуюся в сторону Северного Кавказа. Группа армий "Б" должна была просто прикрыть её с севера и занять Сталинград. Но постепенно этот город, лежащий на второстепенном направлении, превратился в центр кампании. Чем больше немецких сил сюда перебрасывалось и ожесточённее становилась борьба на подступах к Волге, тем значимей становилась победа одной из сторон. В августе начались кровопролитные бои в излучине Дона. 16 августа 6-й армии Ф. Паулюса, весной воевавшей на Барвенковском выступе под Харьковом, удалось продвинуться вперед, расчленив советскую группировку войск надвое. А 23 августа 14-й танковый корпус этой армии через степь между Доном и Волгой прорвался к северным пригородам Сталинграда.

….Исчерпав ответ на "контрвопрос" о битве под Москвой, А. М. Василевский продолжил рассказывать Василию Пескову о Сталинграде:

«Больше всего запомнились два дня Сталинградской битвы. Первый – 23 августа, когда развернулось кровопролитнейшее сражение с прорвавшимися к Волге частями противника [второй памятный день Василевского был 23 ноября – день замыкания кольца окружения 6-й армии Паулюса, ВА]. Город полыхал огромным пожаром от ожесточенных воздушных налётов противника. Телефонно-телеграфная связь с Москвой прервалась. Сталин спрашивает по радио: "Товарищ Василевский, сообщите, где вы сейчас находитесь"? Отвечаю: "В Сталинграде, на командном пункте в штольне у реки Царица". В ответ: "Врёте, сбежали, наверное, вместе с Ерёменко (командующий Юго-Восточным фронтом) на левый берег". Я оторопел и говорю: "Со мной Маленков, Малышев". Трудно было в этой обстановке сохранить душевное равновесие. Все мы ясно понимали, какую смертельную угрозу означает падение Сталинграда. На северную окраину города направили все свободные воинские части, артиллерию, в том числе –зенитную. Обратились с воззванием к населению. Это был день наивысшего напряжения».

* * *

Историю этого и последующих дней конца жаркого сталинградского лета 1942 года, включая и тот самый тревожный Военный совет Юго-Восточного фронта, более точно, до мельчайших деталей, бережно хранит другая – «семейная (до праправнуков) история», ибо в центре внимания того Совета была только что прибывшая в Сталинград 124-я отдельная стрелковая бригада, комиссаром которой был мой отец.

23 августа внезапным рывком из излучины Дона к Волге 16-я танковая дивизия генерала Ганса Хубе 14-го танкового корпуса ворвалась в сталинградские пригородные посёлки: Спартановка и Рыно́к, всего в полутора километрах от Тракторного завода (СТЗ), бесперебойно поставляющего фронту в день по две роты танков Т-34.

В истории Сталинградского сражения стеснительно обходят молчанием её «вступительный» эпизод – каким образом несколько дней до подхода 124-й бригады защищали СТЗ от немцев. Эту задачу город решал сам, собрав рабочее ополчение, части сталинградского гарнизона, стрелковый полк НКВД, наспех сформировав отряд морских пехотинцев Волжской военной флотилии и двумя учебными танковыми батальонами, закреплёнными за СТЗ. С небывалой самоотверженностью ополченцы шли в бой прямо из заводских цехов в замасленных спецовках, но главную и решающую силу самообороны Сталинграда сыграли учебные танковые батальоны завода, не на шутку перепугавшие немцев. Вдобавок им оказали серьёзное сопротивление укомплектованные наполовину молодыми девушками, два зенитно-артиллерийских полка ПВО, поражавших как воздушные, так и бронетанковые цели.

29 августа, когда силы ополчения практически иссякли с огромными потерями, оборону северной части Сталинграда приняла на себя 124-я бригада под командованием полковника Горохова Сергея Фёдоровича – первое, прибывшее в Сталинград, кадровое тактическое соединение Красной Армии, за восемь месяцев сформированное и обученное в степях Башкирии и в Рязани. Вечером 27-го командующий фронтом А. И. Ерёменко приказал сосредоточить бригаду в южной части города. Но уже с утра, когда бригада ещё не вся разгрузилась, Горохова в пожарном порядке вызывают на Военный совет фронта. На КП командующего кроме членов Совета присутствуют секретарь ЦК ВКП(б) Г. М. Маленков, представитель Ставки ВГК А. М. Василевский, заместитель Председателя Совнаркома В. А. Малышев, начальник Бронетанкового управления РККА Я. Н. Федоренко. И вот на таком военно-политическом уровне командующий объявляет Горохову новый приказ:

«Завтра, 28.08.1942 г., с утра перейти в наступление от Тракторного завода на север вдоль Волги». Тут же дополняет: «вести в наступление не только свою 124-ю бригаду, но вместе с ней и ряд других, приданных Вам частей и подразделений». Так полдень 28 августа стал датой возникновения СЕВЕРНОЙ ОПЕРАТИВНОЙ ГРУППЫ ВОЙСК ОБОРОНЫ СТАЛИНГРАДА ПОД КОМАНДОВАНИЕМ С. Ф. ГОРОХОВА.

Сроки и силы для первой поставленной задачи вызвали недоумение. Бригада маршем под палящим солнцем только начала выдвигаться на север города на расстояние в 33 (!) км. Часть бригады вообще ещё не переправилась через Волгу. Наступать предстояло с ходу без бригадной артиллерии и личным составом, который не имел отдыха в течение двух суток. Ерёменко думал, что противник прорвался к Волге лишь малочисленными отрядами. На Совете Горохов, фронтовик, награждённый в первые же дни войны орденом «Красного Знамени», доложил командующему, что поставленную задачу будет трудно выполнить:

«Мы можем прорвать оборону немецкой дивизии и дойти до Ерзовки, но даже закрепить освобождённый берег будет некем». Ерёменко резко оборвал комбрига: «Будем судить вас за невыполнение приказа».

Слышавший диалог с командующим А. М. Василевский посоветовал: «Товарищ Горохов, не тратьте здесь время, поезжайте скорее на место к СТЗ, проведите рекогносцировку, примите решение и пришлите побыстрее в штаб фронта». После паузы добавил: «Командующему ещё самому не всё ясно, что делается на севере от Тракторного завода».

На выезд к СТЗ и знакомство с обстановкой у комбрига ушло семь часов.

«Людям ничего неизвестно из задачи. Но каждый, от солдата до ротного, понимает, приказ получен, ориентир дан, остальное доработается в бою. Потеряли много товарищей, но задачу выполнили».

Итак, с рассвета 29 августа войска Горохова отбросили подразделения 16-й танковой дивизии врага от Спартановки и выбили их из Рынка́. Наши потери были значительны: убитых – 112, раненных – 523. Эта первая победа Красной Армии на сталинградской земле не осталась не замеченной. Писатель, корреспондент «Красной Звезды», Константин Симонов из Сталинграда телеграфом посылает в Москву срочный очерк «Бой на окраине», а затем на основе этого боя создаёт повесть «Дни и ночи». В конце 1943 года по ней «Мосфильм» прямо на развалинах Сталинграда снимает одноимённый художественный фильм.

Для 124-й бригады и всей группы войск Горохова Дни и ночи менявшихся в Сталинграде времён года, продолжались столь же героически, как и в августе, но при гораздо более трагичных обстоятельствах. Преступная сдача тракторного завода 37-й гвардейской стрелковой дивизией под командованием В. Г. Жолудева резко осложнила положение Северной группы войск Горохова. Эта свежая дивизия, переброшенная в начале октября из-за Волги на СТЗ, должна была стать костяком его обороны. Но не стала, а позорно повела себя при ударе немцев 14 октября: часть её полков драпанула через Волгу на острова, а один – перешёл к Горохову. После этого посыпалась вся оборона Тракторного, и началось не отступление, а бегство с его позиций, о чём боялись докладывать в Ставку, так и пошло к Сталину «спасительное» вранье, будто здесь «героями были все». «Дыра» в обороне Тракторного открыла врагу широкий коридор к Волге. В результате соединение Горохова на пять недель оказалась в отчаянном положении, отрезанное от своих и скудно получая боеприпасы, снаряжение и тыловое обеспечение, рискованно сбрасываемое с малых высот самолётами У-2.

Известна боевая разобщённость 62-й армии в трёх изолированных очагах обороны города. Но не до такой же степени, чтобы на самом правом фланге 62-й армии и всего Сталинградского фронта «ни сам командарм, ни его штаб не были достаточно осведомлены о действиях группы Горохова, не имели с ней устойчивой связи и не в состоянии были управлять её действиями. Редкий случай – за все пять месяцев боёв в Сталинграде на участке обороны группы Горохова ни разу не побывал ни командарм Чуйков, ни начальник штаба 62-й армии Крылов». [А. Шахов. Северный бастион Сталинграда, т. 1. 2019]. Генералу С. Ф. Горохову довелось свидеться с командующим его армии В. И. Чуйковым в Берлине (!)… лишь после Победы.

2-го ноября 1942 года именно на участке 124-й бригады растерзать, наконец, северную группу войск обороны Сталинграда направляются три (!) немецких соединения: 94-я и 380-я пехотные- и 16-я танковая дивизия. Последняя – бросается на неприступный Рыно́к 7-го ноября, накануне контрнаступления Красной Армии. Выведи её Паулюс заранее в резерв, и задуманное контрнаступление Красной Армии могло быть сорвано.

Знал Сергея Фёдоровича Горохова ещё дошкольником, наведывался к нему в деревенский домик в Аксаково в пору формирования бригады. Уже будучи офицером, присутствовал на обсуждениях книги с какой-то неизвестной мне правдой о сталинградском пути бригады. Чего я не знал и почему так горько переживали гороховцы!? 124-я БРИГАДА ОСТАЛАСЬ ЕДИНСТВЕННОЙ (!) ИЗ ВСЕХ СОЕДИНЕНИЙ, НЕ ПОЛУЧИВШАЯ гордое звание «ГВАРДЕЙСКАЯ». Первая воинская единица, вступившая в бой с немцами в Сталинграде и победившая их. Затем оборонявшая город до конца (в составе северной группы войск полковника Горохова), пять месяцев не отступая ни на шаг, и сразу же без отдыха перешедшая к наступлению против войск Паулюса.

По размышлениям и наброскам комиссара бригады и письмам от более чем 300 ветеранов этой группы, с которыми бывший комиссар в звании генерал-полковника находился в переписке, такую книгу в 2019 году написал внук комиссара, военный писатель нового поколения Алексей Шахов – «СЕВЕРНЫЙ БАСТИОН. ПЯТЬ МЕСЯЦЕВ В ОГНЕ СТАЛИНГРАДА», из которой заимствованы все приведенные здесь сведения, касающиеся этой геройской бригады, и отражающие послевоенные взгляды и выводы его деда.

* * *

Задумываясь над сталинградским кровавым конвейером войны трудно даже представить себе образ мышления того, кому пришла в голову идея руины города, непрерывно заваливаемые трупами погибших, превратить в приманку для капкана миллионной орды захватчиков, – удавшуюся именно потому, что гора этих трупов множилась подобно снежной лавине, гипнотически привязывая обезумевших немцев к этому, уже давно стёртому с лица Земли городу, носящему проклятое имя Сталина. Советские войска ценой не меньших потерь в обороне изматывали и обескровливали эту главную группировку противника, подготавливая переход Красной Армии в неудержимое контрнаступление, решающее не только в Великой Отечественной, но и всей Второй мировой войне.

Обратил внимание, в истории Сталинградского сражения не встречаются комментарии ни ветеранов, ни специалистов, да и не поддаётся разумному объяснению мотив И. В. Сталина назначить 26 августа 1942 года Г. К. Жукова заместителем Верховного Главнокомандующего – на третий день неожиданного прорыва немцев к Волге. Первое предположение – это произошло из-за полной неосведомлённости Ставки о складывающейся там обстановке с серьёзным опасением коварного замысла немцев в районе Сталинграда, примерно сравнимым с наступлением немцев на Ленинград и Москву в 1941 году. Может быть Сталин снова по инерции призвал удачливого со времён Халхин-Гола военачальника – Г. К. Жукова, предоставив ему новым назначением расширенные самостоятельные полномочия. Вспомним: на заявление А. М. Василевского о том, что он находится в Сталинграде, на КП командующего фронтом, Сталин в сердцах бросил: «Врёте, небось с Ерёменко, уже перебрались на левый берег Волги»! Видимо, на Иосифе Виссарионовиче сказалась пугающая неопределённость того момента? Во всяком случае, спешно назначив Г. К. Жукова своим заместителем (включая пост первого заместителя Наркома обороны), он приказал Жукову сдать командование Западным фронтом и немедленно прибыть в Москву, откуда тот через несколько дней отправился под Сталинград. Впрочем, послевоенный анализ показал, что, как прошлые пожарные шаги в Ленинграде и Москве, так и теперь, – в случае со Сталинградом, они выглядели сродни просто суеверному подсознанию Иосифа Виссарионовича.

Надо думать, что уже 30 августа и Верховный Главнокомандующий, и Г. К. Жуков поняли, что к пригородам Сталинграда прорвался лишь разведывательный авангард войск Паулюса, который к тому же был выбит из пригородов тракторного завода Рыно́к и Спартановка батальонами 124-й стрелковой бригады, впопыхах сформированной Северной группы войск под командованием полковника Горохова – первой, появившейся в линии обороны Сталинграда, – («Бой на окраине», Красная Звезда, К. М. Симонов).

Прибывший в Сталинград Жуков в статусе заместителя Верховного Главнокомандующего, в складывающейся там обстановке не нашёл себе деятельного применения. Конечно, не исключён и тот факт, что наступило время, когда Сталин просто посчитал необходимым на всякий случай (мало что может случиться на войне) назначить своим заместителем ответственного военачальника, способного при необходимости заменить его в военных делах (и Жуков по требовательности действительно был самым предпочтительным из возможных кандидатов на этот пост). При этом назначении о каких-либо конкретных самостоятельных функциях «зама» Сталина не могло быть и речи, ибо такая должность в Верховном Главнокомандовании конкретных обязанностей ему явно вменять не могла. Более того, они (обязанности) принципиально бы нарушали (мешали) сталинской системе управления войной, построенной на основе чёткой личной ответственности в каждом звене этой системы (Г. К. Жуков остался в Ставке её представителем пусть и особого ранга, но не выше другого важного представителя Ставки – Начальника Генерального Штаба, А. М. Василевского).

Единственным властным символом появившегося заместителя Верховного Главнокомандующего стало дублирование на приказах и директивах Ставки ВГК главной подписи И. Сталина второй подписью – Г. Жукова.

Операция на Волге завершилась нашей грандиозной победой, а вместе с ней произошло и последующее, невразумительное и непонятное сталинградское возвеличивание Жукова лишь за его имитационное «руководство-участие» (?) в этой операции. Во всяком случае 18 января 1943 года состоялось присвоение ему звания Маршала Советского Союза – первого в ходе Великой Отечественной войне, и 28 января – награждение «Орденом Суворова» 1 степени. Нет ничего удивительного в том, что Георгий Константинович со своим неуёмным тщеславием, воспринял все эти чрезмерные сталинские почести как заслуженное возвышение среди остальных полководцев Красной Армии. Всё это выглядело мало уместным особенно во второй половине войны, когда другие военачальники выросли, ни в чём не уступая Г. К. Жукову. Сталин не умалял заслуг никого из полководцев – ни наградами, ни славой. Ценил их и любил от всей души, как любил всех, вкладывающих всего себя в общее дело социализма, и тем более – его вооружённую защиту. При этом свойства характера поощряемых людей отодвигались у Сталина на второй план, затмеваемые результатами их деятельности и достижениями. Будь Иосиф Виссарионович более критичным, распознал бы лжекоммунистическую, мелкобуржуазную сущность и в Никите Хрущёве, и в Георгии Жукове, и ряде других лиц своего окружения.

Можно сказать, что из-за опасного пренебрежения И. В. Сталиным в таланливом полководце недопустимо крупными морально-нравственными изъянами, Сталинградская эпопея запустила неуместную и не имеющую никаких оснований легенду о Жукове, как о «МАРШАЛЕ ПОБЕДЫ», незаслуженно выделяющегося из череды прославленных советских полководцев.

Легенда, подкрепилась (опять же по воле Сталина) завершением войны. Так в Берлинском сражении трёх фронтов: 1-го и 2-го Белорусских – (командующие соответственно маршалы Жуков и Рокоссовский) и 1-го Украинского (Конев), И. В. Сталин захват Берлина предоставил именно Жукову. И ему же поручил от имени СССР совместно с представителями англо-американских союзников в ночь с 8 на 9 мая 1945 года принимать капитуляцию вооружённых сил Германии. 10-го июня 1945 года он же был назначен верховным главнокомандующим мощной Группы советских войск в Германии. Наконец, 24 июня Г. К. Жуков принял знаменательный парад Победы на Красной площади Москвы.

* * *

Едва ли есть другая страна, как Россия, со столь легко и кардинально искажаемой историей. Особенно беспощадно и сладострастно – её пассионарный социалистический период, с мазохизмом выливая на эту великую эпоху ушаты грязи и лжи в угоду презирающему нас капиталистическому Западу. Не сразу существующая власть РФ XXI века поняла, что Великая Отечественная война, апофеоз и вооружённое испытание этой эпохи – ЕДИНСТВЕННЫЙ И НЕМЕРКНКУЩИЙ ФАКТОР МИРОВОГО ВЕЛИЧИЯ СТРАНЫ, даже в образе Российской Федерации, доставшийся ей в наследство от ненавистного Европе Советского Союза. Вероятно, неспроста в последние 2000-е годы в хоре наёмных самозванных историков получили, наконец, слово объективные и честные представители российской исторической науки и культуры. Впереди у них трудная, как и сама прошедшая война, священная задача – очистить Советскую историю от ложных, оскорбительных официозных версий начала той войны и других её искажённых ключевых событий, включая и Сталинградскую битву.

Недоверие к навязанной интерпретации Великой Отечественной войны вызвано упорной многолетней государственной пропагандистской политикой, неуклюжими архивными подтасовками, кражей архивных документов, на которые накладывается мемуарная круговая порука с её противоречивостью и нечистоплотностью изложения фактов – в нашем случае, – относящихся к организации контрнаступления – главной фазы Сталинградского сражения. Понятно, начальный период войны – позорная, предельно подлая и бессовестная, но очень удобная грязная свалка всех личностных и объективно неизбежных причин неудач кошмарного начала войны на имя одного, ушедшего из жизни ВОЖДЯ, в решающую минуту отважно взявшего на себя ВСЮ (!!!) ответственность за неимоверно трудный отпор фашистскому нашествию. Но в случае со Сталинградом – совсем другое дело. Здесь встала уже прямо противоположная, но столь же безнравственная, задача – борьба за авторство гениального замысла организации капкана для гитлеровской армии. Ведь вопрос касается вершины славы советского военного искусства в Великой Отечественной войне, доказывающей его превосходство над, казалось бы, непревзойдённой арийской школой побеждать.

От своих легковесных претензий на сталинградскую задумку вдвоём со своим бывшим членом Военного совета, Никитой Хрущёвым, маршал Ерёменко сразу отказался практически сам при «обличительном» окрике Жукова: «Как ты посмел»?! – Хрущёв попросил». Сам «Маршал Победы», будучи вместе с А. М. Василевским представителем Ставки на фронтах сталинградского направления, мог иметь к этому замыслу отношение, но лишь отвлечённое, в отличие от другого представителя Ставки ВГК – главы Генерального Штаба, Василевского, с его непрерывным (on-line) детальным обзором и анализом всей панорамы происходившего между Волгой и Доном. Теперь, наверное, трудно определить, чьим военным воспоминаниям, изданным в 1970-х годах, можно доверять полностью, а в каких – не исключены недопустимые конъюнктурные искажения важных военных фактов.

Индикатором честности авторов может служить их отношение к докладу Хрущёва на ХХ съезде КПСС 1956 года о «Культе личности» (Сталина). Чётко не поддержали доклад маршалы А. М. Василевский, А. Е. Голованов, К. К. Рокоссовский (на просьбу рассказать что-нибудь порочащее Верховного Главнокомандующего, последний ответил Хрущёву: «Для меня Сталин – Святой!», и тут же был уволен из рядов советских Вооружённых Сил). А вот Георгий Константинович Жуков, имевший в то, после-сталинское, критическое для страны время, громадный авторитет в армии и народе (благодаря его опрометчивому возвышению во время войны Иосифом Виссарионовичем) по заказу Никиты Хрущёва подготовил обличительный антисталинский содоклад (который, будучи ни опубликованным, ни произнесенным вслух, в настоящее время всячески игнорируется). Вот, где – в антисталинизме сфокусировались подлые черты характеров этих двух людей злой воли, пользовавшихся доверием самоотверженного вождя, в одном лице: Генерального секретаря многомилионной ВКП(б), Председателя Совнаркома СССР, Председателя Государственного комитета обороны Советского Союза, Верховного Главнокомандующего Вооружёнными Силами, вдохновившего, организовавшего и поднявшего огромную многонациональную страну на смертельную вооружённую борьбу с беспощадным врагом.

Разве мог ТАКОЙ человек не быть КУЛЬТОВОЙ ЛИЧНОСТЬЮ ВОЖДЯ единого советского народа, «слепо верившего Сталину, верившего больше, чем себе» (Евгений Долматовский). К такому заключению композитора следует добавить и отмеченное Ильёй Эренбургом дополнение:

«Народ верил в Сталина, воевал в том числе за него, его имя ассоциировалась с сильной и справедливой родиной. Не его вина, а его беда, что в течение четверти века верность идее он, как и миллионы его современников, связывал с каждым словом, справедливым или несправедливым, Сталина... он знал и другое: для многих миллионов смелых и самоотверженных людей слово Сталина — закон».

О «СЛОВЕ СТАЛИНА», обретшем статус государственного решения, рассуждал и Константин Симонов в своём последнем произведении [«Глазами человека моего поколения: Размышления о И.В. Сталине»], уже сбитый, как и многие другие, с толку пугалом «сталинских репрессий» (неоднократно убеждался сам в том, что в 1960-х годах даже крупные военачальники приняли за правду хрущёвскую ложь о Сталине, ВА). Симонов напомнил об, как правило, ускользающей из общественного внимания, НРАВСТВЕННОЙ ТЯЖЕСТИ принятия Сталиным решений, зная, что они никем не будут оспорены:

«Может быть, от этого и чувство собственной ответственности было ещё тяжелее. Решения, принимаемые при общем молчании или при равнозначном этому общему молчанию механическом одобрении, куда тяжелее, чем могут показаться с первого взгляда. В конце концов, если вдуматься, окончательные решения, принимаемые одним за всех, — самое трудное и самое страшное. <…> Сталин создал для себя подобную необходимость сам, шёл к ней долгим и кровавым путём».

12 марта 1953 года (через неделю после ухода из жизни Иосифа Виссарионовича) в «Правде» выходит статья А. А. Фадеева «ГУМАНИЗМ СТАЛИНА», после которой Пастернак напишет о своих чувствах:

«Это тело в гробу с такими исполненными мысли и впервые отдыхающими руками вдруг покинуло рамки отдельного явления и заняло место какого-то как бы олицетворенного начала, широчайшей общности, рядом с могуществом смерти и музыки, могуществом подытожившего себя века и могуществом пришедшего ко гробу народа. Каждый плакал теми безотчётными и несознаваемыми слезами, которые текут и текут, а ты их не утираешь, отвлечённый в сторону обогнавшим тебя потоком общего горя, которое задело за тебя, <…> пропитало собою твою душу». [Коммунисты бышей КПСС с вековой вереницей её тусклых генеральных секретарей 1960-х – 1990-х годов, разве не по этому «КУЛЬТУ ЛИЧНОСТИ» первой половины ХХ ВЕКА плакал весь Советский народ-победитель!?].

* * *

Круговая мемуарная порука 1970-х годов коснулась и одного из самых честных и ответственных советских военных авторов – маршала А.М. Василевского. Конечно, без абсолютно чуждого ему самовосхваления и, по-видимому, вынужденно, скорее всего, по чьему-то настойчивому требованию. Она (круговая порука) проявилась в интервью корреспонденту «Комсомольской Правды» Василию Пескову, в котором Алексей Михайлович поведал легенду, как они, встретившись с Г. К. Жуковым в разбомблённом Сталинграде в конце лета 1942 года, якобы придумали способ расправиться с армией фельдмаршала Паулюса.

«Советское командование всё чаще задумывалось над тем, как переломить ход сражения (ещё только-только разгорающееся, ВА) в свою пользу. ′′Мы с Жуковым, который 26 августа был назначен заместителем Верховного Главнокомандующего и сразу же прибыл на Сталинградский фронт, понимали, что только укреплением обороны силами поступавших резервов обстановку не изменить, что здесь необходимо подготовить план СОВЕРШЕННО НОВОЙ ОПЕРАЦИИ′′».

Здесь к месту задать вопрос, а какие операции на Волге предпринимал Г. К. Жуков с 29 августа 1942 года уже в должности заместителя Верховного Главнокомандующего, с прибытием на Сталинградские фронты, где его задачей была ликвидация прорвавшихся к Волге немецких войск? Первое началось 5-го сентября с наступления на 14-й моторизованный корпус немцев к северу от Сталинграда, продолжавшееся безрезультатно до 12 сентября. Затем родилась идея окружения всех немецких войск в Сталинграде двумя нашими фронтами. В итоге с 18-го сентября за два дня «прогрызали» немецкую оборону, но после больших потерь наступление остановили. Пополнили войска фронтов, Сталинградский – переименовали в Донской, а Юго-Восточный – в Сталинградский. Представителем Ставки на Донском фронте оставался Г. К. Жуков, а на Сталинградский – прибыл А. М. Василевский. 29 сентября наступление начал Сталинградский фронт, 30-го к нему присоединился – Донской. Но снова из-за больших потерь 2 октября 1942 года наступление вновь было остановлено. Продолжить собирались 10 октября одновременными ударами Донского и Сталинградского фронтов по участкам, где оборонялись румынские войска, с одновременным выходом атакующих в район Гумрак. Основная роль отводилась курируему Жуковым Донскому фронту. Операция (продолжалась с 20 по 25 октября), но, как и предыдущая, опять привела лишь к потерям. После безуспешных попыток прорвать фронт немцев Ставка приняла решение перенести направление главного удара в междуречье Дона и Волги, но уже без Жукова, так как ему пришлось вернуться обратно на Западный фронт под Ржев.

Так, когда и какую операцию после всех перечисленных наступательных потуг имели ввиду А. М. Василевский и Г. К. Жуков, ведя разговор о необходимости СОВЕРШЕННО НОВОЙ ОПЕРАЦИИ в Сталинграде? Послушаем, что о её (новой операции) рождении Василию Пескову рассказал Алексей Михайлович:

ПЕСКОВ: «Можно ли проследить замысел операции большого масштаба, увидеть "семечко", из которого выросло дерево»?

ВАСИЛЕВСКИЙ: «Не всегда. Но в Сталинградской операции зарождение замысла зафиксировано. И я один из тех, кто держал это "семечко" на ладони. Теперь, имея возможность сопоставлять по датам, <…> с любопытством останавливаешь внимание на двенадцатом дне сентября 1942 года. В тот день, 12 сентября, из-под Сталинграда в Москву прилетел заместитель Верховного Главнокомандующего Георгий Константинович Жуков. Мы сразу же встретились в кабинете у Сталина. Речь шла о Сталинграде. Положение там [возможности оборонять город, ВА] для нас резко ухудшилось. <…> Главнокомандующий, помню, склонился над картой. Мы с Жуковым отошли в сторону и очень тихо обсуждали возможные действия. Сталин вдруг выпрямился: "А какое ещё решение вы предлагаете?" Мы изложили идею. На другой день Сталин вызвал нас обсудить её более подробно, уже с первой прикидкой сил и возможностей. Замысел операции Сталин сразу же оценил, он сказал: "То, что мы здесь обсуждали, кроме нас троих, пока никто не должен знать". Так выглядит "зерно", из которого выросла наша победа на Волге».

* * *

Война 1941 – 1945 годов – это не только мириады войсковых сражений и боестолкновений крупных и мелких, солдатские поступки и подвиги – эти залежи руды для плавки исторической Правды о Великой Отечественной войне Советского народа. Но не менее интересна и другая правда – о взаимоотношениях руководящего командного слоя в этой войне, управлявшего и отвечавшего за действия и решения в штабах и на полях сражений. Причём, интерес к такой правде со временем растёт буквально в геометрической прогрессии к высоте управляющего звена, ответственного за стратегические решения. Отсюда особое внимание в событиях этой войны приковывает «треугольник взаимоотношений: Жуков и Василевский между собой – и обоих со Сталиным в недосягаемой вершине этого равнобедренного треугольника страстей, разбушевавшихся с окончанием войны и достигшей максимума с уходом из жизни Иосифа Виссарионовича. Искомое решение заключается в – сравнительной оценке значимости Г. К. Жукова и А. М. Василевского – наиболее влиятельных советских военных стратегов. Для ответа на такой вопрос нашлось два конкретных и независимых суждения. Первое – высказано в мемуарах в 1943 году начальника штаба войск Воронежского фронта, послевоенного (1964–1968 годы) – начальника академии Генерального Штаба, генерала армии С. П. Иванова:

«Надо сказать, что между Жуковым и Василевским, двумя совершенно различными по характеру и темпераменту полководцами, не возникало соперничества. Алексей Михайлович довольно определенно отдавал пальму первенства Г. К. Жукову, а Георгий Константинович вёл себя с начальником Генерального штаба как равный с равным, чего не допускал во взаимоотношениях ни с кем из известных мне военных руководителей».

Второе, уникальное и весьма значимое мнение Иосифа Виссарионовича Сталина, звучит в пересказе маршала авиации А. Е. Голованова:

«…когда зашёл разговор о Кутузове и Суворове (их портреты висели в помещении Ставки, ВА) Верховный довольно долго молча прохаживался по кабинету, потом вдруг остановился и сказал: «Если бы можно было распоряжаться личными качествами людей, я бы сложил качества Василевского и Жукова вместе и поделил бы между ними пополам». При этом Голованов посчитал нужным отметить, что Василевский был назван первым».

Не сразу подумал, что сталинское сравнение с русскими полководцами самых приближённых к нему военных помощников, возможно, имело более серьёзное основание, чем может показаться на первый взгляд. Например, – с назначением накануне Сталинграда Жукова заместителем Верховного Главнокомандующего. Парадокс этого сравнения Жукова с Василевским заключается в том, что последний для Сталина объективно играл явно большую роль, чем любой, приближённый к вождю, помощник, и даже не столько как образцовый Начальник Генерального Штаба в сталинской системе управления, сколько как моральный и профессиональный стабилизатор этой системы.

Хотелось бы заметить, что оба полководца ощутили болезненные ожоги вспышек гнева, присущего Верховному Главнокомандующему. С Жуковым это произошло в 1941 году в Московском сражении. Когда, приняв командование Западным фронтом, защищавшим Москву, Жуков по телефону попросил разрешения перенести свой командный пункт подальше от линии обороны, – к Белорусскому вокзалу. По совам Голованова, Сталин на это ответил непонятным встречным вопросом, есть ли у Жукова лопаты? А услышав утвердительный ответ, Верховный Главнокомандующий со злой иронией добавил: "Передайте товарищам, пусть берут лопаты и копают себе могилы. Штаб фронта останется в Перхушкове, а я останусь в Москве. До свидания". После Московского сражения фотографии командующих армиями фронта были напечатаны в газетах, и их наградили государственными наградами (генерал-лейтенанты Рокоссовский и Говоров – «Орденом Ленина»), а Жуков, командующий фронтом, – «медалью за оборону Москвы».

Василевский испытал гнев Иосифа Виссарионовича лишь один раз, в 1944 году, в первый день важной операции Юго-Западного фронта на Украине, когда он получил личную телеграмму из Ставки:

«… Сейчас уже 3 часа 30 минут 17 августа, а Вы ещё не изволили прислать в Ставку донесение об итогах операции за 16 августа, <…> Вы опять изволили забыть о своём долге перед Ставкой и не присылаете в Ставку донесений. Последний раз предупреждаю Вас, что в случае, если Вы хоть раз ещё позволите забыть о своём долге перед Ставкой, Вы будете отстранены от должности начальника Генерального штаба и будете отозваны с фронта... И. Сталин». (Однако он тут же пожалел об этом и сразу пытался отозвать телеграмму, но А. И. Антонов, первый заместитель Василевского по Генштабу, уже отправил её адресату).

Василевский, как человек и военный деятель, был прямой и положительной противоположностью Жукова. Даже в их общей профессиональной специализации – руководстве войсками, не говоря уже (в чём Жукова едва ли кто будет защищать) интеллигентности, культуре и, особенно, – морально-нравственном облике. Тогда в чём же заключалась всеми признаваемая сила Г. К. Жукова? Надо отдать ему должное, она была в его «непреклонной воле, умении справиться с паникой и разбродом в трудной обстановке, добиться исполнения приказа любой ценой». Видимо, именно за это и ценил его И. В. Сталин, сам, часто обвиняемый в крутом нраве и даже жестокости. Но в своей жестокости Иосиф Виссарионович был «всегда принципиальным и непредвзятым, себя не щадил и требовал такой же отдачи от других».

У нас в стране закрепилось мнение, о том, что Сталин выбрал Жукова после неудач первого периода войны потому, что ему для опоры нужен был предельно волевой, непреклонный человек, подавляющий, карающий, безжалостный и не знающий сомнения в своих решениях и поступках. О чрезмерности таких качеств в этом сталинском протеже говорит телеграмма Жукова за номером № 4976 начала войны в ранге командующего Ленинградским фронтом, войсками Округа и Балтийского флота, следующего людоедского содержания:

"Разъяснить всему личному составу, что ВСЕ СЕМЬИ, сдавшихся врагу, будут расстреляны, и по возвращении из плена они тоже будут расстреляны".

Ещё два примера. При обороне Москвы командующий 43-й армией генерал-майор К. Д. Голубев писал Сталину: "Так работать невозможно. На второй день по приезде меня обещали расстрелять, на третий –отдать под суд, на четвертый – грозили расстрелять перед строем армии". Или, например, после Победы жуткое признание в Берлине Г. К. Жукова командующему войсками США в Европе Д. Эйзенхауэру: "…Когда мы [Красная Армия] подходим к минному полю, наша пехота проводит атаку так, будто этого поля нет. Потери от противопехотных мин, считаются равными от артиллерийско-пулеметного огня противника. (Американские специалисты использовали приспособления их безопасного подрыва, ВА)". [Дуайт Эйзенхауэр. "Крестовый поход в Европу". М. Воениздат, 1980].

Многое в треугольнике «Жуков – Василевский – Сталин» подскажет сравнение реакции первых двух на обиды со стороны Сталина, каждому в своё время. При этом реакция Василевского, кроме того, важна для иллюстрации особых отношений этих двух близких друг другу по духу людей. Алексей Михайлович получил уже известный вам «знаменитый» выговор Верховного Главнокомандующего, переданный по телефону через заместителя начальника Генштаба Антонова. Последнему он намекнул о причине своего крайнего раздражения (из воспоминаний А. М. Василевского):

«Слабое развёртывание наступления на Воронежском, Степном и Юго-Западном фронтах очень беспокоило Верховного, и не получив донесения, Сталин попытался связаться со мной [Василевским] по телефону, а когда этого сделать не удалось он продиктовал Антонову процитированный выше документ».

Восприятие сталинского выговора Василевским и выводы из него – образец благородства русского полководца, его беззаветной преданности служению Родине и искреннего уважения к её вождю, естественно присущих натуре Алексея Михайловича (в отличие от Г. К. Жукова):

«На протяжении всей своей работы с И. В. Сталиным, особенно в период Великой Отечественной войны, я неизменно чувствовал его внимание, я бы даже сказал, чрезмерную заботу, как мне казалось, далеко мной не заслуженные. Что же произошло? Добавлю лишь, что Сталин был так категоричен не только в отношении меня. Подобную дисциплину он требовал от каждого представителя Ставки. Нам было разрешено передвигаться по своему усмотрению только в пределах фронтов, координировать действия которых мы были обязаны. Считаю, что отсутствие какой-либо снисходительности к представителю Ставки оправдано интересами оперативного руководства вооруженной борьбой. Верховный Главнокомандующий очень внимательно следил за ходом фронтовых событий, быстро реагировал на все изменения в них и твердо держал управление войсками в своих руках».

Подтверждая военную характеристику деятельности И. В. Сталина, как верховного Главнокомандующего, стиля его директивных указаний фронтам, Василевский приводит другой пример, по месту и времени связанный с его личным выговором, – безупречно грамотную директиву Сталина командующему фронтом Ватутину по ходу той же сложной стратегической операции.

В ночь на 22 августа А. И. Антонов ознакомил меня с директивой Сталина, отправленной командующему Воронежским фронтом Ватутину: «События последних дней показали, что Вы не учли опыта прошлого и продолжаете повторять старые ошибки, как при планировании, так и при проведении операций. <…> Стремление к наступлению всюду и к овладению возможно большей территорией приводит к распылению сил и средств и даёт возможность противнику наносить удары во фланг и тыл нашим группировкам и бить их по частям. <…>. В результате этих действий противника наши войска понесли значительные потери, а также было утрачено выгодное положение для разгрома харьковской группировки противника. Я ещё раз вынужден указать Вам на недопустимые ошибки, неоднократно повторяемые Вами при проведении операций <…>. Прошу Вас не разбрасываться, не увлекаться задачей охвата Харьковского плацдарма со стороны Полтавы, а сосредоточить всё внимание на конкретной задаче — ликвидации ахтырской группировки противника, ибо без ликвидации этой группы противника серьёзные успехи Воронежского фронта стали неосуществимыми. И. Сталин».

Что касается обид Г. К. Жукова на Сталина, то они были обусловлены вздорным, склочно-заносчивым характером Георгия Константиновича, его безграничным самомнением, и пришлись они в основном на 1941 год в связи с потрясениями, неудачами и судорожным поиском возможностей устранения промахов в подготовке Красной Армии к отражению гитлеровского нашествия. При этом, как мы помним, будучи Начальником Генерального Штаба (с января 1941 года) многие, совершённые Георгием Константиновичем, действия больше походили на военные преступления (игнорирование приказа И. В. Сталина от 18 июня 1941 года о приведении в боевую готовность войск, [минимум – проверки его исполнения в Белорусском округе], а также потеря управления Генштабом фронтами Западного направления). Эти преступления были прощены Сталиным только из-за несвоевременности репрессивных мер в такое время (да и после Победы руки не сразу дошли до их расследования; начатое в 1952 году, оно было прервано, как многие считают, удавшимся покушением на жизнь Сталина в начале марта 53-го года, именно в связи с подтверждающими фактами реального антигосударственного заговора 22 июня 1941 года).

Сам Жуков в своих промахах и ошибках никогда не признавался, тем более после смерти И. В. Сталина. Так он причину своего снятия с должности Начальника Генштаба пытался прикрыть видимостью своей прозорливости. Для придания достоверности этой версии Жуков в мемуарах приводит действительно имевший место разговор (в присутствии Мехлиса и Берия) с Верховным Главнокомандующим, касающийся его увольнения из Генштаба, который он замял выдумкой, будто предвидел неизбежность падения Киева, и И расстроив И. В. Сталина тем, что столицу Украины придётся оставить:

И так – эпизод в Кремле 29 июля 1941 года в версии Георгия Константиновича, доказывавшего Сталину при оценке обстановки, необходимость оставить столицу Украины.

— А как же Киев? — спросил И. В. Сталин. Я понимал, что означали два слова: "Сдать Киев" для всех советских людей и для И. В. Сталина.

— Киев придется оставить, — ответил я.— На западном направлении нужно немедля организовать контрудар с целью ликвидации ельнинского выступа. Этот плацдарм противник может использовать для удара на Москву.

— Какие там ещё контрудары, что за чепуха? — вспылил Сталин.

— Как вы могли додуматься сдать врагу Киев?

Я не мог сдержаться и ответил:

— «Если вы считаете, что начальник Генерального штаба способен только чепуху молоть, тогда ему здесь делать нечего. Я прошу освободить меня от обязанностей начальника Генерального штаба и послать на фронт. Там я, видимо, принесу больше пользы Родине».

— Вы не горячитесь, — сказал И. В. Сталин.

— А впрочем, если так ставите вопрос, мы без вас можем обойтись...

Я сказал, что имею свою точку зрения на обстановку и способы ведения войны и доложил её так, как думаю я и Генеральный штаб.

— Идите, работайте, мы тут посоветуемся и тогда позовём вас.
Минут через 40 меня вызвали к Верховному.

— Вот что, — сказал И. В. Сталин, — мы посоветовались и решили освободить вас от обязанностей начальника Генерального штаба. Начальником Генштаба назначим Б. М. Шапошникова.

— Куда прикажете мне отправиться?

— А куда бы вы хотели?

— Могу выполнять любую работу. Могу командовать дивизией, корпусом, армией, фронтом.

— Не горячитесь, не горячитесь! Вы вот говорили об организации контрудара под Ельней. Ну и возьмитесь за это дело. Мы назначим вас командующим Резервным фронтом. Когда вы можете выехать?
— Через час.

— В Генштаб скоро прибудет Б. М. Шапошников, сдайте ему дела и выезжайте. Имейте в виду, вы остаетесь членом Ставки Верховного Главнокомандования, — заключил И. В. Сталин».

(Нужно иметь в виду, что это мемуарный диалог со всеми известными сведениями об успешной Ельнинской операции и роли в ней Жукова).

Реакцию Георгия Константиновича на его перевод в Действующую армию, на Резервный фронт из непосильного ему Генерального Штаба, описал в своих воспоминаниях ординарец и начальник охраны Г. К. Жукова майор Н. Х. Бедов:

«Особую его [Жукова] радость мы наблюдали дважды. В сорок первом году он радостным ехал в Москву из-под Ельни. Тяжёлое было время. Но основание для радости было. Была одержана первая заметная победа над немцами. Для Жукова эта победа означала ещё очевидность его правоты в возникшем возражении со стороны Сталина по вопросу контрудара на Ельнинском плацдарме [возражение было против сдачи Киева, о чём тогда даже сами немцы не думали, ВА]. Мы об этом разговоре, конечно, не знали. Но поздней стало понятней, сколь принципиально важна была для него победа в Ельнинской операции. <…> А в мае сорок пятого года [вторая радость, которую имел ввиду Бедов, ВА], в День Победы, я видел, как Жуков в кругу друзей пустился в пляс. Это был выход радости, всех тогда охватившей». [«Маршал Жуков. Каким мы его помним». Гл. Рядом с командующим (27.0.1985). Изд. 2. М. Политиздат, 1989].

Конечно, Ельнинская операция – безусловный успех Г. К. Жукова, «первая ласточка», ещё неуверенно вставшая на крыло. О ней напомнил К. Шишкин, один из самых внимательных исследователей Г. К. Жукова: «Задача, ставившаяся перед Резервным фронтом, включала и дальнейшее наступление на Починок и Рославль, но из этого ничего не вышло. <…> Жуков, почему-то не пытался окружить немцев на ельнинском плацдарме, немцев не окружали, а вытесняли. Взяли Ельню, только оставленную немцами. Их потери за всё время боёв в районе Ельни в августе-сентябре составили около 7 тысяч человек убитыми и ранеными».(По книге же «Воспоминания и размышления» Жукова, все немецкие дивизии были разгромлены). [Кирилл Шишкин Читая маршала Жукова: что же было под Ельней?, 16 мая 2019 г.]

После Ельни Сталин 9 сентября 1941 года Сталин срочно отзывает Жукова из Резервного фронта в Ставку, вечером приказывает «незамедлительно» вылететь в Ленинград и принять от Ворошилова командование Ленинградским фронтом и Балтийским флотом, подчеркнув тем самым полное доверие к нему Верховного Главнокомандующего.

Известно, что среди всех советских полководцев времён войны самым почитаемым и любимым в Армии считается маршал Константин Константинович Рокоссовский, тогда, как, Г. К. Жуков наоборот – самым недоброжелательным (самое мягкое впечатление об этом военачальнике). Бывший начальник Жукова, маршал С. К. Тимошенко лаконично ёмко определил его сущность: «Должен откровенно сказать, что тенденция к неограниченной власти и чувство личной непогрешимости у него как бы в крови».

Всегда выдержанный и невозмутимый К. К. Рокоссовский испытал на себе свойства характера Жукова неоднократно. Под Москвой в октябрьском наступлении немцев, когда 16-я армия Рокоссовского в тяжелейших условиях мужественно сражалась с многократно превосходящими силами противника, Жуков, угрожая судом, проявил незаслуженное недоверие к её командующему, и назначил комиссию Военного совета фронта для расследования прорыва врага в Волоколамск в зоне обороны этой армии. Во втором, ноябрьском, наступлении немцев на Москву в районе Клина Жуков немотивированно отменил, утверждённый Начальном Генштаба Б. М. Шапошниковым, приказ Рокоссовского отвести поредевшую 16-ю армию к реке Истра. – "Я здесь командую, а не Шапошников. Если район Клина будет отдан врагу, вы будете арестованы и преданы суду военного трибунала". Когда командующий фронтом продолжил ругательную тираду, Константин Константинович предупредил его, что в тоне угроз и оскорблений прервёт разговор с ним по ВЧ связи. Это было, тогда, когда в 16-й армии Рокоссовского на 1 км фронта приходилось всего два артиллерийских ствола.

Тем не менее, окончательный публичный вердикт Рокоссовского был иным: "В моём представлении Георгий Константинович Жуков остаётся человеком сильной воли и решительности <...> Главное, видимо, состояло в том, что мы по-разному понимали роль и форму проявления волевого начала в руководстве".

В отличие от А. М. Василевского и Б. М. Шапошникова (полковника царской закалки) Г. К. Жуков (как и Н. С. Хрущёв), во-первых, не был истинным коммунистом, имея типичное мелкобуржуазное сознание («трофейные» поезда из Германии) и, во-вторых, – отличался не только предвзятостью к К. К. Рокоссовскому, но и странной ревностью по отношению к Сталину, в то же время, боясь его – точнее, сделать что-то, противоречащее твёрдым помыслам «Верховного». Тем не менее, в войну Георгий Константинович находился с А. М. Василевским в дружеских, уважительных отношениях. Считавшиеся главными стратегами сталинской системы управления войной, они в ней дополняли друг друга. По крайней мере, так считал Иосиф Виссарионович В этой системе они имели одинаковый статус, растущий равно: в маршальских званиях и должностях заместителей Верховного Главнокомандующего. Всего было вручено 19 орденов «Победа» – высшей советской маршальской награды. Из них, в знак особых военных заслуг, по два таких ордена имели только Жуков, Василевский и Сталин. Причём первые были награждены в один день и раньше Сталина. О тёплых отношениях двух великих военных стратегов говорит и оценка Жуковым А.М. Василевского, лестная настолько, будто и не перу Георгия Константиновича она принадлежит:

«Алексею Михайловичу потребовалось немного времени, чтобы убедить Сталина в полной своей компетентности в объёме обязанностей начальника Генштаба, на пост которого он и был назначен 26 июня 1942 года. Верховный относился к Василевскому доброжелательно, доверял ему. Он быстро оценил редкий военный кругозор Алексея Михайловича, добросовестность в работе. Сталина привлекало в Василевском и то, что подобно Шапошникову, он имел мужество говорить правду о положении на фронтах, причём с глубоким знанием обстановки, делая чёткие выводы и внося столь же обоснованные предложения как выправить дело. Василевский никогда не выпячивал себя, не подчеркивал свои заслуги, не претендовал на «персональное» авторство идей. А Сталина только такой человек и мог устроить. Алексей Михайлович Василевский умел находить самые оптимальные решения в любой критической обстановке. В таких случаях всегда требовалось большое личное мужество, умение убедить других силой логики, неопровержимой аргументацией. Василевский обладал такими морально-волевыми качествами, такой эрудицией в области вождения войск, которые позволяли ему успешно действовать самому и направлять действия других в любых сложных ситуациях. В каждом отдельном случае он мыслил стратегически, оперируя не сиюминутной информацией, а заглядывая далеко вперёд, прогнозируя развитие событий на всём театре военных действий».

Кто знает, может быть, причиной столь доброжелательных личных отношений этих двух антиподов как раз и послужило участие Василевского в искажении правды об авторстве замысла грандиозной операции контрнаступления в Сталинградском сражении и действительной роли в ней Г. К. Жукова (на пути к легенде «маршала победы»).

* * *

Факторами успеха Сталинградского контрнаступления были: скрытное накопление сил, внезапность ударов и ввод в заблуждение противника о своих намерениях. В результате за сравнительно короткий срок (с 1 октября по 18 ноября) из резерва Ставки на усиление фронтов сталинградского направления было переброшено четыре танковых, два механизированных и два кавалерийских корпуса, 17 отдельных танковых бригад и полков, 10 стрелковых дивизий и 6 бригад, 230 артиллерийских и минометных полков. Советские войска имели в своем составе около 1.135 тыс. человек, около 15 тыс. орудий и минометов, свыше 1,5 тыс. танков и самоходных артиллерийских орудий. Состав ВВС фронтов был доведен до 25 авиационных дивизий, имевших свыше 1,9 тыс. боевых самолетов. Общее количество расчетных дивизий в трёх фронтах доходило до 75 дивизий. На перевозке войск и грузов работало 27 тысяч машин. Железные дороги (в том числе, проложенные в ходе подготовки к контрнаступлению, ВА) ежедневно подавали 1.300 вагонов грузов. С 1 по 20 ноября через Волгу было переправлено свыше 111 тысяч человек, 427 танков, 556 орудий, 14 тысяч автомашин, около 7 тысяч тонн боеприпасов.

Для контрнаступления сконцентрировались большие силы: Юго-Западный фронт (командующий Н. Ф. Ватутин) был усилен двумя танковыми и одним кавалерийским корпусами, а также рядом танковых и артиллерийских соединений и частей; Сталинградский фронт (А. И. Ерёменко) – одним механизированным и одним кавалерийским корпусами, тремя танковыми и тремя механизированными бригадами; Донской фронт (К. К. Рокоссовский) получил на усиление три стрелковые дивизии. План контрнаступления предусматривал решение двух основных задач: одна – по окружению и изоляции основной группировки немецких войск, действующей непосредственно в районе города, и другая (последующая) – по уничтожению этой группировки. Операция контрнаступления, получила условное название «Уран» (названия операциям всегда давал Верховный Главнокомандующий). Наступление Юго-Западного, Сталинградского и Донского фронтов развернулись на территории, площадью 400 квадратных километров. Войска, совершающие маневр по окружению противника, должны были с боями преодолеть расстояние до 120 – 140 км с севера и до 100 км – с юга. Планировалось создать два фронта окружения вражеской группировки – внутренний и внешний. В результате массирования сил и средств Юго-Западного и Сталинградского фронтов на направлениях главных ударов (в ущерб остальным) было создано значительное превосходство советских войск над противником: в людях – в 2-2,5 раза, артиллерии и танках – в 4-5 раз и более. Решающая роль в нанесении ударов отводилась подвижным силам: четырём танковым и двум механизированным корпусам. Прорыв обороны гитлеровских войск производился одновременно на нескольких участках.

О роли представителей Ставки ВГК Г.К. Жукова и А. М. Василевского в этой операции можно судить по сравнительному анализу их мемуаров, относящихся к данному вопросу. Своё видение событий, связанных с докладом Ставке ВГК, и характеризующих, персональную вовлечённость в Сталинградскую операцию, Жуков представил в своих «Воспоминаниях и размышлениях» следующим образом.

«Завершив отработку планов войск Сталинградского фронта 12 ноября, мы с А. М. Василевским позвонили И. В. Сталину и сказали, что нам нужно лично доложить ему ряд соображений, связанных с предстоящей операцией. 13 ноября утром мы были у И. В. Сталина. Он был в хорошем расположении духа и подробно расспрашивал о положении дел под Сталинградом, о ходе подготовки контрнаступления. На участках наших главных ударов (Юго-Западного и Сталинградского фронтов) по-прежнему обороняются в основном румынские войска. На этих направлениях мы будем иметь значительное превосходство, если немецкое командование не перегруппирует сюда свои резервы. Но пока никаких перегруппировок наша разведка не обнаружила. 6-я армия Паулюса и основные силы 4-й танковой армии находятся в районе Сталинграда, где они скованы войсками Сталинградского и Донского фронтов. Наши части, как и предусмотрено планом, сосредоточиваются в назначенных районах. Задачи фронтов, армий и войсковых соединений отработаны.

Взаимодействие всех родов оружия увязано непосредственно на местности. Предусмотренная встреча ударных группировок Юго-Западного и Сталинградского фронтов в районе хутора Советский – Калач отработана с командующими, штабами фронтов армий и тех войск, которые будут выходить в этот район. В авиационных армиях подготовка, видимо, будет закончена не раньше 15 ноября. Варианты создания внутреннего фронта окружения сталинградской группировки противника и внешнего фронта можно считать отработанными. Подвоз боеприпасов, горючего и зимнего обмундирования несколько задерживается, но есть все основания рассчитывать, что к исходу 16-17 ноября. Верховный слушал нас внимательно. По тому, как он не спеша раскуривал свою трубку, разглаживал усы и ни разу не перебил наш доклад, было видно, что он доволен. Пока мы докладывали, в кабинете Верховного собрались члены ЦК, и им пришлось повторить наши доводы».

В итоге 13 ноября 1942 года координирование действий всех трёх фронтов сталинградского направления при контрнаступления было тогда же возложено на Василевского. Жукову было поручено заняться координацией другой операции – «Марс», проводимой Калининским и Западным фронтами.

Характеристика участия Василевского в Сталинградском сражении во взаимодействии с Верховным Главнокомандующим изложена на основании главы «Сталинградская битва» книги Алексея Михайловича «Дело всей жизни» (Изд. 3, М. Политиздат, 1978) и его интервью К. М. Симонову.

«11 ноября 1942 года положение в Сталинграде резко ухудшилось, противнику удалось выйти к Волге. По указанию Ставки мне пришлось вернуться туда снова. На Юго-Западном фронте Генштабом для меня был подготовлен пункт руководства этим, Донским и Сталинградским фронтами,

Вечером 23 ноября, обсудив по телефону с командующими фронтами оперативную обстановку, я доложил Верховному Главнокомандующему наши соображения: гитлеровцы безусловно, примут все меры, чтобы выручить окруженные под Сталинградом войска. Поэтому нужно как можно надёжнее изолировать окружённую группировку от подхода неприятельских войск.

Верховный Главнокомандующий одобрил наши выводы и предложил, исходя из благоприятной обстановки на среднем течении Дона наметить новую операцию (помыслы Верховного Главнокомандования уже распространились на следующий шаг войны, ВА).Он приказал мне в ближайшие дни вместе с командующими Юго-Западным и Воронежским фронтами представить по ней в Ставку свои соображения. К сожалению, 24 ноября ожидаемого завершения окружения Паулюса не произошло. В наших расчётах вкралась серьезная ошибка. Численность окруженной группировки была не 85–90 тыс., как мы думали, а более 300 тыс. человек.

26 ноября я доложил Верховному Главнокомандующему о соображениях по предлагаемой им новой наступательной операции, получившей название «Сатурн». Её успех означал бы приближение к Донбассу и началу освобождения Украины. Верховный мне приказал обязать командующих Юго-Западным и Воронежским фронтами разработать свои детальные планы этой [будущей] операции не позднее первых чисел декабря. В конце разговора И. В. Сталин подчеркнул, что в данное время самой важной задачей является ликвидация окруженной группировки немцев, что освободило бы войска для разгрома врага на всём Южном фронте. 2-го декабря Ставка утвердила план наступления Юго-Западного и левого крыла Воронежского фронтов в направлении Миллерово – Ростов с окружением немцев у излучины реки Дон и на Кавказе [операция «Сатурн», ВА].

Из нескольких источников стали поступать данные о переброске противником на сталинградское направление дополнительных войск с целью деблокирования окружённой группировки. На юго-восточном участке фронта была создана группа армий «Дон» генерал-фельдмаршала Манштейна, о чём я доложил Верховному Главнокомандующему 4-го декабря. На Донской фронт из резерва Ставки направлялась [уже для «Сатурна»] 2-я гвардейская армия с надеждой разгрома южного крыла немецко-фашистских войск. Для её переброски к 18 декабря Генштаб привлёк 165 железнодорожных составов.

К вечеру 12-го декабря 6-я танковая дивизия немецкой группы армий «Дон» вышла к южному берегу Аксая, а её 23-я танковая – в 10–15 км южнее моста через Аксай. Наша противостоящая 51-я армия оказалась в крайне трудном положении: у нас – 34 тыс. человек, у противника – 76 тысяч.

С командующим Сталинградским фронтом мы условились немедленно усилить 51-ю армию и уведомить Ставку о необходимости более решительных мер против Манштейна. Сразу связаться со Ставкой не удалось, и я проинформировал Рокоссовского, что намерен просить навстречу войскам Манштейна немедленно направить 2-ю гвардейскую армию Малиновского, которому я предложил тотчас приступить к переброске уже прибывших частей его армии форсированным маршем к реке Мышкова. Пока из 165 эшелонов перевозки армии прибыли только 60 (штаб армии и 1-й стрелковый корпус).

В разговоре с Верховным Главнокомандующим я доложил об опасности прорыва окружения войск Паулюса и просил разрешить немедленно начать переброску прибывающей 2-й гвардейской армии [для другой задачи, BA], – чтобы остановить продвижение Манштейна, а ликвидацию окружённых войск Паулюса временно отложить. Это предложение вначале встретило резкие возражения И. В. Сталина. Он сказал, что вопрос о передаче 2-й гвардейской армии из Донского в Сталинградский фронт будет рассмотрен Государственным Комитетом Обороны. С волнением ожидал я решения Ставки в ночь на 13 декабря, которое Василевский описал К.М. Симонову:

″Положение складывалось грозное, дело решали сутки-двое. Верховный сходу и категорически отказал: армия предназначалась для наращивания удара в направлении Ростова-на-Дону. <…> Я хорошо понимал заманчивость плана Ставки и аргументированно настаивал, но добился лишь обещания подумать. В ожидании ответа на свой страх и риск я приказал Малиновскому начать движение частей армии в новый район для действий против Манштейна, … и в волнении ходил из угла в угол, потому что фактически я уже двинул армию. Разговор состоялся поздно вечером, а ответа от Сталина ещё не было. Бессонную ночь я провёл в непрекращающемся анализе обстановки. Вдруг не прислушаются к моему мнению, откажут? А его всю эту ночь обсуждали в Ставке, и положительный результат вовсе не был предрешён. Г. К. Жуков, например, считал, что даже если Паулюс вырвется из кольца, ущерб будет меньше, нежели тот, что последует в случае отказа от запланированного удара 2-й гвардейской армии на Ростов″.

Утром 1 января 1943 года я вернулся на свой КП в Верхне-Царицынское. Здесь меня ожидали переданное из Москвы указание связаться по телефону со Сталиным и директива Ставки, подписанная в ночь под новый год Сталиным и Жуковым и адресованная мне и Ерёменко. В ней сообщалось об утверждении нашего плана дальнейших действий фронта. Организацию взаимодействия Южного (бывшего Сталинградского) и Юго-Западного фронтов приказывалось осуществлять мне. Операции присваивалось кодовое наименование «Дон». В последовавшем разговоре Сталин сообщил мне, что Ставка пересмотрела вопрос о моём дальнейшем использовании и предлагает мне немедленно отправиться на Воронежский фронт, чтобы там в качестве представителя Ставки принять участие в подготовке и проведении запланированных на Верхнем Дону наступательных операций, взяв на себя при этом организацию взаимодействия Воронежского фронта с Брянским и Юго-Западным.

* * *

Внимание к феномену Сталинградской битвы в мире не ослабевает до сих пор. Она исследована и описана многими зарубежными авторами: немецкими историками М. Керигом «Сталинград: Анализ и документация битвы» (1974), Я. Пикалькевичем «Сталинград: Анатомия битвы», американскими – У. Крейгом «Враг у ворот: Битва за Сталинград» (1973) и У. Керром «Тайна Сталинграда» (1977), британскими писателями – Дж. Джуксом «Сталинград: Поворотный пункт» (1968), А. Бивором «Сталинград» (1999), Дж. Робертсом «Победа под Сталинградом: Битва которая изменила историю» (2003). Последний отметил не только роль, но и черту, присущую характеру Алексея Михайловича, назвав Василевского "архитектором победы" в Сталинградской битве, который "повел себя более чем скромно".

Сам Василевский дал Сталинградскому сражению свою, можно сказать, философскую, более фундаментальную и расширенную оценку с точки зрения вооружённой борьбы за выживание советского социализма в целом.

«Битва показала высокий уровень советского военного искусства и по существу стала достойным, поучительным уроком истории. В то же время победа под Сталинградом явилась и неопровержимым свидетельством огромной мощи, роста военного мастерства Советских Вооруженных Сил в целом. Она послужила отличным примером и толчком для проведения с 1943 года целой серии новых наступательных операций, важнейшим этапом на пути к нашей полной победе в Великой Отечественной войне.

Второго февраля 1943 года прозвучали последние залпы битвы на Волге, вспоминается встреча с директором столичного автозавода И. А. Лихачевым. Это было сразу же после окончательной ликвидации немецко-фашистской группировки под Сталинградом. Я только что вернулся в Москву, случайно увиделся с Иваном Алексеевичем и в восторженном тоне рассказал ему о нашей победе. Помню, он с укором посмотрел на меня:

— Что же так плохо хвастаешься! Мы… Мы… Мы!... А мы что, не участвовали в достижении победы? Не забывай, у нас воюет вся страна. У нас что ни завод – фронт, что ни колхоз – фронт. Этой победой гордиться каждый советский труженик.

Что же стало решающим в достижении перелома и, в конце концов, – победы в нашей вооружённой борьбе с европейским фашизмом!? Вот каким был самый игнорируемый в современной РФ ответ этот на этот вопрос Г. К. Жукова – в интервью журналисту Василию Пескову: «ВОЙНУ МЫ НЕ СУМЕЛИ БЫ ВЫИГРАТЬ, и судьба нашей Родины могла бы сложиться иначе, если бы не было у нас цементирующей силы – партии [с названием ВКП(б), ВА]. Всё самое трудное, самое ответственное в войне в первую очередь ложилось на плечи коммунистов. А работа в тылу, организация промышленности! Я не могу без восхищения говорить об этой проделанной в самые трудные дни. За короткое время – с июня по ноябрь сорок первого года – более полутора тысяч предприятий с территории, которой угрожала оккупация, были передвинуты на восток и вновь возвращены к жизни». [В. Песков. Маршал Жуков. Каким мы его помним. Гл. Народный маршал: О нашей победе, С.185, 2 изд. 1989].

* * *

Наступательная Стратегическая Операция «Уран» Сталинградского сражения – блестящий пример продукта окончательно сформировавшейся к 1943 году СТАЛИНСКОЙ СИСТЕМЫ УПРАВЛЕНИЯ ВОЙНОЙ – стратегическими операциями Сталинградской, последовавшей за ней Курской и других операций освобождения от оккупантов советской земли. Было завершено создание этой уникальной, высокоэффективной системы с оперативностью управления войной в реальном масштабе времени с дискретностью реакции в одни сутки.

Почему Сталинской? Потому, что, благодаря И. В. Сталину, она выросла в разветвлённо-согласованный механизм слияния наконец-таки созревшего военного интеллекта на всех уровнях оперативно-стратегического командования, в вершине которого находился его главный элемент – Верховный Главнокомандующий (И.В. Сталин). Этот задающий генератор команд управления обеспечивал синхронизацию и отслеживание действий войск в операциях фронтов. Цикл синхронизации в одни сутки – с лихвой удовлетворял требованиям ведения операций в масштабе Великой Отечественной войны на всех ТВД. Незыблемое право решений Верховного элемента системы обусловливалось главными требованиями: наличием у него непререкаемого государственного авторитета, твёрдой воли, а также презумпцией здравого смысла, прозорливости и элементарной (!) функциональной выносливости.

Низшим уровнем в пирамиде системы, до которого распространялось коллективное Верховное управление войсками, являлась (1) АРМИЯ: её командующий / Военный совет; уровень следующего ранга: (2) ФРОНТ: его командующий/Военный совет; (3) ПРЕДСТАВИТЕЛЬ СТАВКИ: корректирова-ние управления одновременно двумя (и более, редко одним) фронтами [эквивалент главнокомандующего в прежней иерархии стратегических направлений] и, наконец; решающее звено управления – (4) СТАВКА Верховного Главнокомандования, обеспечиваемая всеми атрибутами анализа, расчётов и контроля, вырабатываемых Генеральным Штабом Вооружённых Сил. По существу, на верху имелось особое, более сложное, звено – «СТАВКА ВГК < + > ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ШТАБ» = ИНФОРМАЦИОННО-КОНТРОЛИРУЮЩИЙ КАНАЛ ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДОВАНИЯ, повышающий частоту функциональной синхронизации коллективного управления операциями, в целом, в три раза.

Подробности об этом канале заимствованы из Воспоминаний «Генеральный Штаб в годы войны» генерала армии С. М. Штеменко, в то время начальника ключевого, Оперативного управления Генштаба:

«Служба в Генеральном штабе никогда не была легкой, тем более в военное время. Главное место в ней занимали, естественно, сбор и оценка разведывательных данных и текущей обстановки на фронтах, разработка вытекающих отсюда практических предложений и распоряжений, замыслов и планов предстоящих операций, планирование, обеспечение фронтов вооружением, боеприпасами и другими материальными средствами, создание резервов. Все это было очень сложно.

Доклады Верховному Главнокомандующему делались, как правило, три раза в сутки. Первый из них имел место в 10—11 часов дня, обычно по телефону. Это выпадало на мою долю. Вечером, в 16—17 часов, докладывал заместитель начальника Генштаба. А ночью мы ехали в Ставку с итоговым докладом за сутки. Перед тем подготавливалась обстановка на картах масштаба 1:200 000 отдельно по каждому фронту с показом положения наших войск до дивизий, а в иных случаях и до полка. Даже досконально зная, где что произошло в течение суток, мы всё равно перед каждой поездкой [к Сталину] 2—3 часа тщательно разбирались в обстановке, связывались с командующими фронтами и начальниками их штабов, советовались и проверяли через них правильность своих предположений, а в последний час редактировали подготовленные на подпись проекты директив и распоряжений Ставки».

Что характерно, раз отработав удобный для себя порядок работы своих помощников, И. В. Сталин его уже не менял. Так было в октябре 1941 года с генштабовской «девяткой» генерал-лейтенанта А. М. Василевского, так осталось и в 1943 году во времена Штеменко. Сталин установил порядок круглосуточной работы ГШ и лично регламентировал время его руководящего состава. Заместителю начальника Генштаба, на пост которого в декабре 1942 года прибыл Алексей Иннокентьевич Антонов, полагалось находиться при исполнении своих обязанностей 17—18 часов в сутки. На отдых ему отводилось время с 5—6 часов утра до 12 дня. С. М. Штеменко (с мая 1943 года руководителю Оперативного управления), отдыхать разрешалось с 14 часов, находясь на службе до 18-19 часов. Точно так же были расписаны часы работы и отдыха для всех других руководящих работников. Заметьте, в ночное время все они находились на рабочих местах.

Сталинская система управления войной заработала бесперебойно и предельно эффективно, когда, наконец, все её уровни профессионально оформились и, прежде всего до человеческих «мозговых центров» выросли представители Ставки, всегда находившиеся в непрерывной связи с Верховным Главнокомандующим. Важность, возможности и качество института представительства Ставки ВГК подтверждается и данными нового (2015 года) издания Истории Великой Отечественной войны:

«Представительство Ставки ВГК в войсках Действующей армии получило ещё более широкое распространение с контрнаступления под Сталинградом. К нему, по сути, перешли функции упраздненных главных командований войск направлений. Выйдя на качественно новый уровень развития в общей системе оперативно-стратегического руководства Вооруженными Силами, институт представителей Ставки ВГК завершил своё организационное оформление. Зародившись в начале Великой Отечественной войны, без предварительного и глубокого теоретического обоснования, представительство Ставки ВГК практически до конца войны являлось наиболее устойчивой, гибкой и результативной формой управления войсками одного или нескольких фронтов».

В книге «Дело всей жизни» А. М. Василевский охарактеризовал Ставку ВГК несколько с других позиций:

«Ставка была постоянно действующим органом при Верховном Главнокомандующем для выработки оперативно-стратегических решений и других аспектов вооруженной борьбы. В зависимости от решаемой проблемы Верховный Главнокомандующий вызывал к себе ответственных лиц, связанных с рассматриваемой проблемой (не только членов Ставки), и здесь же принимались решения, тотчас оформляемые в виде директив, приказов или отдельных распоряжений Ставки. Сбор всех её членов не предусматривался и никогда не осуществлялся, ибо большинство из них выполняли одновременно и другие ответственные обязанности. Тем не менее, каждый из членов Ставки постоянно держал с Верховным Главнокомандующим связь. После отработки содержания директивы фронтам назначался день встречи в Ставке в Москве с командующими и привлекаемыми к реализации намеченных операций.

Категория военачальников, которых Верховный Главнокомандующий «вызывал» к себе в Ставку обязательно, иногда не по одному разу, были командующие фронтами (часто с членами Военных советов) со своими наработками или заготовленными планами намечаемой операции. На встрече их с И. В. Сталиным всегда присутствовал назначаемый на эту операцию представитель Ставки, которому, как правило, приходилось бывать на курируемом фронте (фронтах) дважды. Алексей Михайлович вспоминает:

«Как только задумывалась Ставкой где-либо крупная наступательная операция, мы с Г. К. Жуковым, а иногда и другие военачальники, как правило, отправлялись на фронт, сначала для ознакомления с обстановкой, детального изучения противника и данного направления, уточнения замысла, затем возвращались в Ставку для участия в принятии окончательного решения на операцию и для разработки в Генштабе её плана, а затем, после утверждения Ставкой директив фронтам, летели на фронт с целью оказания фронтам помощи в проведении операции».

Василевский в дополнение к сведениям о Ставке ВГК упомянул о личном влиянии И.В. Сталина на рабочую обстановку и стиль работы Ставки:

«Большое влияние Сталин оказал на создание делового стиля работы Ставки. Если рассматривать этот стиль начиная с осени 1942 года, то его характеризовали: опора на КОЛЛЕКТИВНЫЙ опыт при разработке оперативно-стратегических планов, высокая требователь-ность, оперативность, постоянная связь с войсками, точное знание обстановки на фронтах».

«Рассматривая роль представителей Ставки при проведении той или иной операции, должен отметить ту огромную помощь, которую мы получали, работая на фронте, от Верховного Главнокомандования. Уже одно то, что Ставка требовала от нас ежесуточно к 24 часам телеграфных отчетов о своей деятельности на фронте (надо думать, их Сталин анализировал, опираясь на документы, подготавливаемые к этому же времени Генштабом с картами детальной обстановки, ВА), обязывало нас иметь со Ставкой самую прочную и непрерывную связь. Но этими донесениями наша связь с Верховным Главнокомандованием, у Г. К. Жукова и у меня, далеко не исчерпывалась».

Важные сведения о работе Ставки добавил к сказанному и её важный представитель Г. К. Жуков: «Доклад в Ставке для каждого был делом очень ответственным, Сталин не терпел приблизительных и особенно преувеличенных данных, требовал предельной ясности. Со всеми был одинаково строг. Но умел внимательно слушать, когда ему докладывали со знанием дела.

* * *

Для обеспечения деятельности Представителя Ставки в расположении одного из фронтов, действия которых он обязан был координировать, организовывался Пункт управления, и при нём создавалась рабочая группа помощников (советников, консультантов) из ответственных работников центрального аппарата Наркомата обороны. От Генштаба в группу традиционно включались наиболее подготовленные офицеры-операторы. Пункт всегда имел мощный узел связи, обеспечивавший устойчивую постоянную проводную, специальную и радиосвязь со Ставкой ВГК, Генеральным Штабом, управлениями Наркомата обороны и штабами координируемых фронтов, а через узел связи Генштаба — с другими фронтами и штабами военных округов. Такие узлы связи обслуживались наиболее квалифицированным личным составом связистов. На узле использовались мощные автомобильные радиостанции (из генштабовского узла связи), линии общегосударственной связи, узлы связи особого назначения (создаваемые заранее в виде полевых полустационарных узлов).

В книге «Дело всей жизни»» А. М. Василевский показал, чем была вызвана столь жёсткая потребность в надёжной удалённой двухсторонней связи высокой пропускной способности с Верховным Главнокомандующим.

«Лично я телефонные разговоры со Сталиным часто вёл по нескольку раз в сутки. Их содержанием было обсуждение хода выполнения заданий Ставки на тех фронтах, на которых в данный момент мы её представляли, рассмотрение действий на остальных фронтах, целесообразности подключения к проводимой операции соседних фронтов или организации новых мощных ударов по врагу на других стратегических направлениях; обсуждались также вопросы состояния и использования имеющихся резервов Верховного Главнокомандования, создания новых крупных резервов, боевого и материального обеспечения войск, назначения или перемещения руководящих кадров в Вооруженных Силах и другие.

Касаясь вопросов связи со Сталиным, не преувеличу, если скажу, что, начиная с весны 1942 года и в последующее время войны, я не имел с ним телефонных разговоров лишь в дни выезда его в первых числах августа 1943 года на встречи с командующими войсками Западного и Калининского фронтов и в дни его пребывания на Тегеранской конференции глав правительств трёх держав (с конца ноября по 2 декабря 1943 года).

И это при том, что за 34 месяца войны Василевский работал непосредственно в Генеральном Штабе 12 месяцев и 22 — на фронтах, выполняя задания Ставки. Поэтому Пункт управления, конкретно, А. М. Василевского, выезжавшего на фронт в качестве представителя Ставки, и оставаясь при этом Начальником Генштаба, имеющим собственные специфические обязанности, был уникальным –особым по задачам, более широким, и разнообразным, и по техническому оснащению.

«Прочная техническая связь с Генштабом обеспечивала мне, как начальнику Генштаба, возможность неоднократно в сутки заслушивать доклады руководящих его лиц — о всех важнейших событиях, происходящих на фронтах, о постоянной деятельности Ставки, о важнейших донесениях и просьбах, поступающих от фронтов в адрес Ставки и Генштаба, о ходе выполнения тех или иных заданий Ставки, о ходе формирований, о состоянии стратегических резервов и обо всех основных затруднениях, с которыми сталкивался Генштаб в процессе своей работы. Тут же давались мною Генштабу все необходимые указания по обсуждаемым вопросам».

* * *

О характерной черте стиля работы Верховного Главнокомандующего, для которого в стремлении изучить проблему как можно глубже, не было мелочей ни в каком деле, тем более, во взаимодействии Ставки с Генеральным Штабом, рассказал Г. К. Жуков, сам чаще других «впитывавший» информацию операторов Генштаба перед каждой операцией:

«У него [Сталина] был свой метод овладения конкретным материалом предстоящей операции. Перед началом подготовки той или иной операции, перед вызовом командующих фронтами он заранее встречался с небольшими офицерами Генерального Штаба – майорами, подполковниками, наблюдавшими за соответствующими оперативными направлениями. Он вызывал их, одного за другим, на доклад, работал с ними по полтора, по два часа, уточнял обстановку, разбирался в ней и ко времени своей встречи с командующими фронтами, постановки им новых задач оказывался настолько хорошо подготовленным, что порой удивлял их своей осведомлённостью». [«Маршал Жуков. Каким мы его помним» Изд. 2. М. Политиздат, 1989].

Упоминание Жуковым о привычке И. В. Сталина работать вплотную с рядовыми генштабистами подтолкнуло к правильному направлению поиска загадочного источника замысла операции «Уран». Оказывается, существует её исходная рабочая карта, датированная 30 июлем 1942 года, подписанная тремя людьми: старшим офицером оперативного управления Генштаба полковником Потаповым (войну заканчивал в звании генерал-лейтенант), Начальником Генерального Штаба Василевским и Сталиным. В последние годы упоминания о карте зачастили (в первый раз оно промелькнуло в 1992 году в «Красной Звезде» в период обострения антисоветской истерии). Большинство сообщений публикуются с намёком, – вот, мол, специалист невысокого ранга, подписавший уникальную карту, – он и есть автор замысла этой операции. Приписывание авторства, максимум «соображений» по Сталинградскому контрнаступлению, полковнику, конечно, ошибочное. Наверняка Потапов получил приказание и наставления Василевского произвести определённые расчёты по неким критериям уязвимости противника с той прозорливостью, свойственной только Алексею Михайловичу. Помогают разобраться в этом глубоко засекреченном вопросе методики современных исследователей Генерального Штаба событий времён Великой Отечественной войны. Засекреченном неспроста, ибо этот вопрос связан с другим, значительно более важным существующим мнением, будто вместо Сталинграда не только можно было, но и следовало осуществить масштабную – мегаоперацию, которая стазу привела бы гитлеровскую Германию к полному краху.

Обоснование для объективной оценки подобных выводов даёт профессиональное исследование военного эксперта, полковника Колыванова Г. Г. в интернет-газете 02.12.2005: "«Марс», оказавшийся в тени «Урана»". В этом аргументированном документе тоже приводится расхожее мнение об ошибке «сталинградской охоты» за 6-ой армией Паулюса, вместо закупоривания в районе Ростова в «мешок»» всей группы армий «А» Вермахта – от предгорий Кавказа до Каспия. Но это мнение, сопровождаемое в статье расчётами и рассуждениями, может восприниматься только как чисто условное, охарактеризованное самим автором следующим образом:

«Зимой 1942-1943 годов существовала реальнейшая возможность военного сокрушения Германии. Во всяком случае, имелась возможность нанести тяжелейшее поражение всему южному крылу германского Восточного фронта. Ставка ВГК и Генеральный штаб РККА предельно ясно отдавали себе отчёт в том, какое "окно возможностей" образовалась в результате поражения немцев под Сталинградом. Однако радикально изменить план зимней кампании политические и военные деятели уже не могли. <…> Но военно-политическое руководство СССР эту возможность упустило». (Заключительная фраза – явная дань РФ-тенденции несправедливой оценки абсолютно всего, связанного с Советским Союзом). В российской военной печати, к сожалению, существуют ещё более тенденциозные изречения этой провокационной мысли:

"После впечатляющего, но, похоже, неожиданного для советского руководства сталинградского успеха, вполне реальной была возможность достижения решающей победы на всём южном крыле советско-германского фронта. Судьба представила советской стороне редкий по своей красоте шанс — окружить и полностью уничтожить немецкие войска к югу от Воронежа, тем самым поставив рейх перед военной катастрофой уже зимой 1943 года. В распоряжении Ставки, казалось, было всё, чтобы осуществить этот план — подавляющее превосходство над противником в силах и крайне выгодная оперативно-стратегическая обстановка, сложившаяся на этом участке фронта. <…> Редчайший по своей красоте шанс на южном крыле фронта был упущен". [М. Ходарёнок, О. Владимиров. "Независимое военное обозрение". 8 июня 2001 года – цитата по В. Суворов, Тень Победы [Новое издание, исправленное и переработанное. С. 51].

Теперь – вернёмся к здравым рассуждениям полковника Г. Колыванова: «для зимней кампании войны 1942-1943 годов наверняка разрабатывались несколько альтернативных вариантов, которые безусловно обсуждались, включая главную и "сковывающую" [операции, ВА]». То, что на советско-германском фронте Сталинградской наступательной операции не придавалось решающего значения, видно по распределению сил и средств на Западном (Московском) и Юго-западном Театрах войны. Об этом же свидетельствует и размещение осенью 1942 года большей части стратегических резервов Ставки восточнее и юго-восточнее Москвы – в районах Тамбова, Балашова и Саратова. Но что поделаешь, оказавшееся ошибочным, выбранное, по существу, наугад (в полном неведении о замыслах противника), западная ориентация кампании с ожиданием нового наступления на Москву и в этот период войны «была уже утверждена ГКО, а государство и вооруженные силы приступили к её выполнению без возможности радикального изменения. Страна и её вооруженные силы стали заложниками собственных планов, вынужденными соблюдать предусмотренные оперативно-стратегические ходы». Индустриальный характер войны сороковых годов с паровозной железнодорожной транспортной системой характеризовался продолжительным периодом подготовки стратегической операции, растянутым на многие месяцы, исключая серьёзную корректировку кампании, какие бы выгоды она ни сулила. Выходит, Г. Колыванов сам себя опровергает неосторожным утверждением: «СССР эту возможность упустил».

Тем не менее, отмахнуться от данной версии уже нельзя после её поддержки другими участниками войны. От Германии это – генерал-фельдмаршал Э. фон Манштейн, в 1955 году заявивший: "Катастрофа 6-й армии, как бы тяжела и печальна она сама по себе ни была, в сравнении с масштабами Второй мировой войны в целом не могла быть таким уж провальным шагом. Но разгром всего южного крыла Восточного фронта открывал бы путь к скорой победе над Германией". [Манштейн Э. Утерянные победы. / Сост. С. Переслегин, Р. Исмаилов. — М.: ACT; СПб, 1999]. Со стороны России эту мысль подтвердили: главный маршал артиллерии Н. Н. Воронов (Красная Звезда, 28 октября 1992 года) и А. И. Еременко, командующий Сталинградским фронтом, якобы, записавший в своём рабочем дневнике (какой дневник у командующего фронтом мог быть во время войны?!, ВА) ещё 18 января 1943 года:

"Следовало, как и предлагал штаб Сталинградского фронта, не атаковать окруженных, а задушить их блокадой, они бы продержались не больше одного месяца, а Донской фронт направить по правому берегу Дона на Шахты, Ростов. В итоге получился бы удар трех фронтов: Воронежского, Юго-Западного и Донского. Он был бы исключительно сильным, закрыл бы как в ловушке, всю группировку противника на Северном Кавказе". (Военно-исторический журнал №4. 1994.). Правда, стоит ли доверять словам бывшим весьма заслуженным военачальникам, но сказанным в то чёрное время (обратите внимание на даты публикации указанных конъюнктурных материалов), когда в российской Госдуме рассматривалось предложение снять с Красного Знамени Победы советские символы Звезды и Серпа и Молота.

Исходный [хранимый полковником Потаповым, ВА] оригинал Генштабовского документа с замыслом Сталинградской операции «Уран», много более интересен своей сутью (в чём же именно он заключается!?), чем выявлением его авторства. Некоторые исследователи (Попов) считают, что расчёт сталинградского контрнаступления строился на внезапном разгроме слабых флангов армии Паулюса, прикрываемых войсками союзников (румын, итальянцев). Однако дата документа, 30 июля 1942 года (!), говорит о боевой ситуации, развёртываемой ещё у излучины Дона, когда о формировании Сталинградского фронта не было и речи, не обозначились даже контуры построения сил наступления 6-й армии на Сталинград, а сам город ещё три недели продолжал жить обычной мирной жизнью, не ощущая угрозы и не располагая воинскими формированиями для его обороны. Так что «изюминка» замысла операции, отображённого на карте полковника Потапова, пока остаётся тайной. Но не тайной стало наличие связи между операциями «Уран» и «Марс», проведенной на другом – Западном направлении.

* * *

Как мы помним, ЗАПАДНОЕ НАПРАВЛЕНИЕ войны считалось и готовилось стать основным – в планах летне-осенней кампании сорок второго года. Общая протяженность советско-германского фронта здесь составляла 36 %, где мы сосредоточили более половины своего личного состава, артиллерии и авиации советской Действующей армии, и 60 % танков от их наличия. В то же время, на Юго-Западе (до Астрахани) эта цифра составляла 18 – 20 % (до формирования там трёх фронтов для сталинградского контрнаступления), авиации – немногим более 30 % (чуть более 900 самолётов). С этих цифр (возраставших к началу контрнаступления и нужно оценивать «радужные перспективы» Красной Армии «закупорить» в Ростове всю мощную германскую группу армий «А» в «мешок» и завершать войну.

23 ноября 1942 года армия Паулюса под Сталинградом была окружена. Но вот в дальнейшем для развития этого успеха в ещё более крупную операцию «Сатурн», задуманную Верховным Главнокомандованием, оперативно-стратегических резервов под рукой не оказалось (в отличие от Западного направления). Трудности заманчивой затеи наглядно видны на потугах с вынужденной переориентацией всего лишь 2-й Гвардейской армии Резерва ВГК с задач «Сатурна» на срочное контрнаступление против немецкой группы армий «Дон» Манштейна, имевшей задачу деблокировать окружённую под Сталинградом армию Паулюса, также включённую в состав группы «Дон» (операция “Вингергевиттер“). Как бы то ни было, многообещающий гипотетический «Сатурн» в итоге трансформировался в операцию «Малый Сатурн» (с шифром «Кольцо») – непростой ликвидации в кольце окружения ещё боеспособных войск Паулюса, затянувшуюся на два с половиной месяца. Эта пауза, кстати, дала немцам, также не располагавшим резервами, возможность произвести перегруппировки и вывести свои соединения и части из огромной северокавказской западни.

Когда при разработке операции Сталинградского контрнаступления «Уран» возникла идея отвлекающей операции его прикрытия, выбор пал на Западное направление, где, во-первых, имелись достаточные силы, и, во-вторых, как заноза, осталась недовыполненной, но не такая уж срочная, задача снятия угрозы Москве со стороны соединений германской группы армий «Центр в районе Ржева. Именно эти два обстоятельства определили место такой операции, получившей название «Марс». Сейчас не столь важен вопрос, был ли «Марс» в полной мере самостоятельной операцией (за которую отвечал заместитель Верховного Главнокомандующего Г. К. Жуков, срочно направленный сюда со Сталинградской операции) и лишь просто удачно совпавшей с операцией «Уран», сбивая этим немцев столку. Или же она действительно проводилась специально для отвлечения внимание от Сталинградского контрнаступления.

Важно другое. Как такое случилось, что результаты Ржевской операции «Марс» оказались неблагополучны настолько, что с трудом (и публично только недавно) начали «вытаскиваться» из самого тёмного угла истории Великой Отечественной войны – из забытья, замалчивания и откровенных её искажений в течение всех семи послевоенных десятилетий. Не удалось найти важные для выявления истинных причин неудачи «Марса», сведения: о процессе планировании этой операции, обсуждении и утверждении её Ставкой ВГК. Сдаётся, что такие процедуры минули и Генеральный Штаб, тем более что его Начальник в это время был с головой погружён в Сталинградское контрнаступление. Иначе грубые промахи операции «Марс» (такие, как изучение особенностей театра и условий предстоящих боевых действий и самого противника) не были бы допущены.

С 2000-х годов с раскрытием советских документов по операции «Марс» посыпался разнобой версий её оценок, целей и результатов. Ни одна из операций на Советском театре войны того «чёрного» её периода не порадовала успехом. Полным провалом окончилась и последняя операция 1942 года – Ржевская, с кодовым обозначением «Марс», которую в жарких спорах даже специалисты воспринимают, то, как продолжениеРжевско-Вяземского этапа наступления, вслед за подмосковным контрнаступлением Красной Армии, то, как операцию прикрытия Сталинградского сражения (Гареев М.А.).

После в общей сложности двух – трёх промежуточных попыток наступления на Ржев, в январе 1942 года за немцами остался укреплённый Ржевский выступ в 200 км от Москвы – плацдарм в виде квадрата размером около 150 км, по-прежнему нацеленный на Москву. Именно здесь Жуков должен был чувствительно ослабить силы Вермахта, максимально – уничтожив группу армий Центр, остриё которой, – 9-я армия генерал-полковника Вальтера Моделя, была развёрнута на ржевском выступе. Её-то нужно было окружить и уничтожить (код операции: «Марс). Затем двумя участвующими в этом наступлении фронтами (Калининским и Западным) выдвинуться, взять в клещи, окружить и уничтожить остальные войсковые соединения группы армий Центр возле Смоленска (код операции: Юпитер).

Операции "Марс" и "Юпитер", упомянутые в Википедии ФРГ, весьма похожи на действительные, более поздние корректировки плана Ставки ВГК на вторую половину 1942 года с симметричным их соединением в совместные пары предварительной и конечной задач стратегических операций под названиями планет Солнечной системы: "Уран – Сатурн" на Юго-Западе и "Марс – Юпитер" – на Западе. Подобная «экзотическая» комбинация вполне в духе (и снова с завышенными надеждами) Верховного Главнокомандующего Сталина. [Википедия ФРГ: "С одобрения Сталина к 26-му сентября были запланированы к выполнению два больших наступления, которые разделялись на две фазы выполнения этого плана"].

Операция «Марс», проходившая (с переносами) с 25 ноября по 21 декабря 1942 года (изначально планировалась на октябрь 1942 года – самый удачный срок ввода немцев в заблуждение), завершилась поражением Красной Армии. Начальные территориальные приобретения в ходе её выполнения (11 км по фронту и 6 км в глубину) были «крохами» в сравнении с потерями, понесенными затем в ходе операции «Марс». Людские потери Калининского и Западного фронтов, совместные действия которых координировал Г. К. Жуков, составили более 215 тыс. убитыми и ранеными; потеряно 1.363 танка. [Разные источники оценивают потери Красной Армии между 70.000 и 500.000 солдат; 800 – 1.700 вышедших из строя танков и самоходных орудий. Вермахт потерял ориентировочно 40.000 солдат].

Не нам судить и оценивать Ржевскую операцию «Марс», но один, связанный с ней факт, зафиксировать следует. Это момент – конца 1942 года, когда Красная Армия и Вермахт выиграли по одному крупнейшему сражению, одинаковому по военным меркам, но категорически не равнозначному по своему значению. Как мы видели, в первой половине 1942 года выяснилось, что по силе и военному искусству Красная Армия всё ещё уступала Вермахту. Но на рубеже 1943 года, судя по сражениям в Сталинграде и Ржеве, противоборствующие армии выровнялись.

Однако эти тяжёлые победы принципиально не сопоставимы, как ночь и зарождающийся день. Во-первых, Красная Армия доказала, что способна не только защищаться, (Московская битва), но и сокрушать могучие армии Вермахта до мольбы о пощаде – свыше 90 тысяч упорно сражавшихся в кольце окружения солдат и офицеров немецкой сталинградской группировки сдались в плен вместе с командующим 6-й армией фельдмаршалом Ф. Паулюсом, оставшимся твёрдым национал-социалистом («от меня никто не может ожидать, что я изменю свои взгляды, даже если мне будет грозить опасность провести в плену остаток моей жизни») и убеждённым в том, что «Германия ещё будет с успехом сражаться». Во-вторых, самое главное – такая победа Красной Армии обрела огромное духовное значение – Сталинград стал знаком, основанием твёрдой веры мира в избавление от, казалось бы, безысходного фашистского ига.

* * *

Что и говорить, борьба за Ржевский плацдарм подтвердила высокое военное мастерство Вермахта, школа и опыт которого снова проявилась в операции «Марс». Своевременно получив от наших органов намеренно переданные сведения о месте и времени наступления советских фронтов, В. Модель приказом от 16 ноября 1942 года создал у себя в каждом корпусе и пехотной дивизии мобильные группы, перебрасываемые на угрожаемые направления. Заранее был спланирован и манёвр его армейских подвижных резервов – 300 танков. Операция «Марс» началась 25 ноября в 7:50 наступлением 20-й и 31-й армий Западного фронта (командующий Конев И. С.) с артиллерийской подготовки. Однако внезапный снежный буран свёл её к стрельбе по площадям, не дав подавить систему огня противника.

20-я армия нанесения основного удара операции (шесть стрелковых дивизий и четыре танковые бригады) выставила подвижную группу наступления на Сычевку, а в интересах окружения ржевской группировки врага была создана фронтовая конно-механизированная группа этой армии, включавшая 6-й танковый и 2-й гвардейский кавалерийский корпуса. Начальником штаба второго – был Алексей Иванович Радзиевский, Герой Советского Союза, генерал армии, после войны проанализировавшего особенности операции «Марс»:

«Замысел операции состоял в том, чтобы восемью ударами Западного и четырьмя – Калининского фронтов «раздробить» оборону Ржевского выступа и, уничтожив оборонявшие его силы, выйти к Смоленску. Одновременно 3-я Ударная армия Калининского фронта предприняла наступление на Великие Луки. Почти все 13 ударных группировок состояли из трёх – четырёх дивизий с механизированным или танковым корпусом. Множественность ударов, в большинстве своём – сковывающих, привела к распылению огневых средств. Причём артиллерию группировок (70 – 85 и даже 100 стволов на 1 км прорыва) составляли преимущественно миномёты, способные вести огонь только по первым позициям. <…>. Танковые и механизированные бригады, действуя в лесистой местности разобщенно, не смогли в полной мере использовать свои ударные и маневренные возможности».

Продвижение войск было медленным. Линию фронта предполагалось прорвать меньше чем за день, а 20-я армия за день должна была дойти до железной дороги Ржев-Сычевка, чего не удалось сделать даже за неделю. Из такого расчёта через несколько часов после начала атаки через р. Вазуза переправили конные части, обозы, тыловые подразделения, хотя плацдарм для них ещё не был создан. В результате немецкая авиация нанесла удар по этому скоплению бойцов, вызвав их массовые потери.

Неудача 20-й армии ставила под угрозу срыва всего плана операции. Командующий войсками фронта генерал-полковник И. С. Конев принял решение использовать для прорыва конно-механизированную группу, с крошечного плацдарма (3х1,5 км), захваченного 247-й дивизией. Однако быстро ввести с него в сражение такое большое количество войск группы было невозможно. К тому же к нему вели всего две дороги, обстреливаемые артиллерией и авиацией противника. Идея операции «Марс» с множеством дробящих ударов принадлежит генералу А. А. Брусилову, применившему её против австрийцев в 1916 году. Смысл был в том, что такие удары сковывают использование противником резервов, не позволяя ему перебрасывать их на направление главного удара.

Но пригодная в 1916 году, в 1942 – эта идея не работала. Моторизованные немецкие резервы под Ржевом успевали перебрасываться с одного участка фронта на другой. Сковать же подвижные соединения противника было трудно – они последовательно успевали отражать наступление войск Красной Армии. Причём вражеские самоходные орудия имели по нескольку подготовленных огневых позиций. Прорывавшиеся танки немцы поражали противотанковым огнём с флангов и тыла на дистанции – 200-400 м. Пехота отсекалась от танков, делая её более уязвимой. Во второй половине дня 26 ноября бригады 6-го танкового корпуса 20-й армии Западного фронта начали наступление с плацдарма на абсолютно незнакомой местности, без разведки и артиллерийской поддержки. К исходу дня они потеряли до 60 % танков, а за железную дорогу Ржев – Сычевка прорвался лишь один танковый батальон. Попытка ввести в прорыв фронтовую конно-механизированную группу окончилась разгромом её главных сил. Ночью на незнакомой местности, кавалерийские части попали в подготовленные врагом огневые мешки и в большинстве своём были уничтожены артиллерийско-минометным и пулемётным огнём.

К 5 декабря 1942 года на участке наступления Западного фронта сложилась опасная ситуация – 41-я армия частично была окружена. Жуков приказал прорвать кольцо и продолжать наступление. И вот здесь появляются «уши» явной и неуклюжей подтасовки. Это, мол, было инерционным наступлением, которое проводилось ТОЛЬКО по причине того, что нужно было и дальше сковывать противника. «Жуков отлично понимал, окружить 9-ую армию Моделя не удастся. Остановить же наступление на этой стадии означало, мол, позволить немцам перебросить силы на спасение армии Паулюса. Поэтому было принято стратегическое решение (!) –несмотря на сложность ситуации – продолжать наступление».

8 декабря Западный фронт получил приказ Ставки продолжать наступление. Сделав выводы из предыдущей неудачной попытки командование фронта сузило полосы наступления стрелковых дивизий до 1-1,5 км, и повысив плотность огня поддержки. Вторая попытка наступления, 11 декабря, тоже провалилась. Стрелковые и танковые соединения и части действовали разобщённо, решая отдельные задачи и несли большие потери. а третий день наступления командование Западного фронта объединило оставшиеся танки 5-го и 6-го танковых корпусов в две сводные бригады. А 23 декабря 1942 года войска Конева окончательно остановились. Операция «Марс» выявила серьёзнейшие преимущества немецкой армии в тактике боя, изобретательности и упорстве обороны. [В. Абатуров. Военное обозрение «Операция «Марс», 31 декабря 2017].

«Самопожертвование советских воинов (как и в майских операциях Юго-Западного, Южного и Крымского фронтов, ВА) не могло заменить профессионализма, а с ним и зимой 1942 года были проблемы. Качественный рост РККА, способность быстро и эффективно расправляться с опорными пунктами немцев, навыки быстрого прорыва и развития успеха — всё это появится в будущем. ….. Вскоре немцы сами очистили Ржевский выступ, чтобы сократить линию фронта после своих тяжёлых там потерь. Между тем не стоит думать, что "Марс" оказался совершенно бессмысленной бойней. Да, наступление на Ржев не было отвлекающим, как позднее пытались уверить. Но объективно оно сыграло именно такую роль, немцы действительно не могли безоглядно отнимать у Моделя дивизии и бросать их под Сталинград, зная, в каком тяжёлом положении тот находится. Кроме того, если для красноармейцев Ржев стал огненной купелью, то и для немцев "Марс" вовсе не стал лёгким избиением "красных орд"».

[23 сентября 2018, Е. Норин Кровь во имя Марса. Как Красная Армия билась за Ржев. life.ru›p/1079232].

Была ли операция «Марс», как её пытаются представить некоторые советские источники, всего лишь отвлекающей для успеха операции «Уран», – версия весьма шаткая. Во всяком случае, военный потенциал группы армий «Центр» этой операцией был скован и не мог быть переброшен для поддержки германских войск в Сталинградской битве. Более того, сомнительным остаётся и то, что поддержка хотя бы частью соединений группы армий «Центр» смогла бы изменить исход Сталинградской битвы.

Обсудив операцию «Марс» Евгений Норин сказал важную вещь: «КАЧЕСТВЕННЫЙ РОСТ РККА обязательно произойдёт». Наверное, в войнах прошлого не могло случиться так, чтобы лучше организованная, воинственная и обученная армия на глазах начинала уступать только что более слабой, но вдруг преобразившейся в более сильную. Именно такое произошло и объективно всегда БУДЕТ ПОВТОРЯТЬСЯ В ЛЮБОЙ АГРЕССИИ ПРОТИВ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ СТРАНЫ с невообразимым для капитализма единением тоталитарно-коллективистского народа-государственника с его подавленным эгоистическим началом ещё со времён Московии:

«В древней допетровской Руси был силён так называемый общинный быт, была сильна привычка к общему действию, соединению общих сил – привычка отзываться на общее дело и делать его усердно, уменье видеть в общем интересе интерес частного, привычка сильных для сохранения своей силы, нравственного и политического влияния, сторониться с своим интересом перед интересом слабых по одиночке, но сильных опять тою же привычкою к соединению». [С. М. Соловьёв (1820 – 1879), История государства российского].

Социализм обеспечил не только недоступную капитализму колоссальную хозяйственно-экономическую, общественно-моральную и военную мобилизацию многонационального Союза на вооружённую борьбу с евро-фашизмом, но и гарантировал фору непрерывного роста мощи своей Красной Армии – главной составляющей этой борьбы. С началом 43-го года Советские Вооружённые Силы уже не уступали вермахту ни в военном искусстве, ни в обученности и сноровке войск Действующей армии. Тем не менее лето 1943 года показало, что СТАЛИНГРАДСКАЯ БИТВА БЫЛА ЕЩЁ НЕ ПЕРЕЛОМОМ, А ГРАНИЦЕЙ ПЕРЕЛОМНОГО ПЕРИОДА к военному превосходству СССР над фашистской Германией, который, конечно же должен был иметь определённый лаг в этом титаническом противостоянии.

* * *

Изрезанная глубокими перепадами тенденция вооружённой борьбы с фашизмом, на который работала вся экономика Европы, через двадцать месяцев войны, наконец, обрела ровный экспоненциальный рост военного преимущества и побед Советского Союза, рождаемых самоотверженным трудом Советского народа. Военная промышленность СССР обеспечивала возрастающее производство танков, самолетов, орудий. Враг же понёс на советско-германском фронте огромные потери в боевой технике, особенно, как раз – в танках, самолетах и артиллерии. Н. Я. Комаров приводит итоговый отчёт ГКО весны 1943 года.

«Могущество Красной Армии возрастало за счёт её кардинального структурно-технического усовершенствования. Так при сокращении численности личного состава стрелковых подразделений и частей, их огневая мощь возрастала. За время Сталинградской битвы ручных пулеметов в стрелковой дивизии стало на 150 больше, 45-мм пушек — на 18. Заметно прибавилось количество автоматов. Вскоре войска перешли на автоматы (системы Судаева) и станковые пулеметы (системы Горюнова), в большей степени отвечавших требованиям современного боя.

Количество образцов артсистем сократилось с 21 до 8, что облегчило промышленности выполнять фронтовые заказы, используя стандартные заготовки. Резко поднялось производство кумулятивных и подкалиберных снарядов с высокой способностью поражения бронетехники. Было покончено с голодом на зенитные снаряды. Из бригад реактивной артиллерии М-30 формировались тяжелые дивизии, один залп которой обрушивал на врага 3840 снарядов общим весом в 320 тонн. Вместо многочисленных мелких артгрупп Резерва ВГК, распыленных по отдельным полкам и дивизионам, создавались крупные артиллерийские соединения массированного огня. Появились полки САУ, вооруженных пушками калибров 76- и 122 мм. За фронтом закреплялись минометная и истребительно-противотанковая артиллерийские бригады, а за общевойсковой армией — зенитный, минометный, истребительно-противотанковый и пушечный полки армейской артиллерии.

Отныне на поле боя трудно было встретить одиночные танки. Они применялись уже целыми подразделениями, затем – танковыми частями, а потом и – соединениями. Формировались и успешно использовались полки прорыва с тяжелыми танками. К концу 1942 года в Действующей армии было 7.350 танков (в 3 с лишним раза больше, чем за год до этого). Авиация менялась буквально на глазах. Скорость, огневая и бомбовая мощь, высота и дальность полета самолётов быстро нарастали. Вместо использования малых групп авианалёта практиковалось авиационное наступление с сериями сплошного бомбового удара крупной массой боевых самолётов.

Пополнялись стратегические резервы. Перед зимою 1942/43 года Ставка уже имела в своём резерве: 1.600 боевых самолетов, более 1000 танков и примерно четверть миллиона обученных бойцов. Возросшими возможностями, всем, что дал советский народ своей Красной Армии, следовало лишь разумно распорядиться.

Итоговый отчёт ГКО весны 1943 года в первую очереди показал, что с ограничениями боеприпасов наконец покончено, и это – при существенном насыщении войск автоматическими скорострельными системами вооружения (та же 76-мм дивизионная пушка («трещётка») Грабина ЗИС-3 имела скорострельность 25 выстрелов в минуту. Отсюда появилась возможность в соответствии с директивным письмом Ставки ВГК от 10 января 1942 года создавать артиллерийские организационные единицы вплоть до соединений артиллерийского наступления прорыва обороны противника.

В начальном периоде Отечественной войны изготовление артиллерийских снарядов оказалось самым узким местом в производстве номенклатуры нашей военной продукции. Основные производственные мощности по выпуску гильз, порохов, корпусов снарядов находились на юго-западе страны и вследствие их эвакуации надолго были выведены из строя. Как страшный сон вспоминается то время, когда за почти первых полгода (с 22 июня 1941 по 19 ноября 1942 года) в действующую армию было поставлено всего 113 тысяч вагонов боеприпасов.

И вот, в 1943 году с конвейеров сошло примерно 2,5 миллиона тонн боеприпасов, для чего потребовалось 1 миллион 825 тысяч тонн проката черных металлов. Среднегодовой расход литого чугуна составил 550 тысяч тонн, проката цветных металлов – 178 тысяч тонн. Всего же 2,375 миллиона тонн проката и чугуна. Если общий боевой расход массы боеприпасов на фронте в 1942 году составил 1,5 миллиона тонн, то в 1943-м уже вдвое больше – 3 миллиона. В целом в 1941–1945 годах суммарная весовая масса произведенных страной боеприпасов достигла 10 миллионов тонн. Промышленность изготовила более одного миллиарда штук комплектных боеприпасов и 22,7 миллиарда штук стрелковых патронов. В годы войны было произведено и подано войскам более 450 тысяч вагонов боеприпасов. [Военно-промышленный курьер № 26 (392) за 6 июля 2011 года]

В полной мере реализованные возможности огневого подавления противника ярко проявились весной 1944 года в стратегической наступательной «Восточно-прусской» операции, где войскам пришлось преодолевать вековые фортификационные укрепления. Описание той прибалтийской битвы принадлежит перу А. М. Василевскому – командовавшему в ней [операции] двумя советскими фронтами с его изощрённым искусством планирования.

Ставка на завоевание Кёнигсберга, превращённого в крепость, делалась на огневую мощь артиллерии и авиации трёх воздушных армий. Верховное Главнокомандование «предоставило фронту дополнительные, наиболее мощные средства огневого подавления. К началу штурма фронт имел 5.000 орудий и минометов, 47 % из них составляли орудия тяжёлые, затем большой и особой мощности — калибром от 203 до 305 мм. Для обстрела наиболее важных целей, предназначались 5 морских железнодорожных батарей (11— 130-мм и 4 — 180-мм орудия, последние — с дальностью стрельбы до 34 км).

Сама «Восточно-прусская операция начала 1945 года по расходу боеприпасов вообще не имела себе равных среди всех операций в истории войн. Два фронта получили 13,3 млн. снарядов и мин, 620 млн. патронов, 2,2 млн. ручных гранат». И в первый же день начала операции только за 13 января войска 3-го Белорусского фронта (командующий генерал армии И. Д. Черняховский) израсходовали более 1000 вагонов боеприпасов, а 2-го Белорусского (маршал К. К. Рокоссовский) за 14 января — свыше 950 вагонов. Всего же оба фронта израсходовали более 15 тыс. вагонов боеприпасов. Для перегрузки их из вагонов и подачи в войска потребовалось (в перерасчете на 2,5-тонные автомашины) около 100 тыс. автомобилей».

Наступавшим наземным войскам помогали выделенные стрелковым дивизиям орудия калибров (152- и 203-мм) и 160-мм минометы. Для разрушения особо прочных и инженерных сооружений создавались корпусные и дивизионные группы мощной реактивной артиллерии. Штурмовые войсковые группы также до предела насыщались артиллерией: у них имелось до 70% дивизионной артиллерии, а в ряде случаев – и тяжёлые орудия». Подготовка к штурму Кёнигсберга велась одновременно с ликвидацией хейльсбергской [Хельсберг – город в Восточной Пруссии, основанный на реке Лына в 1240 году, ВА] группировки <…> на побережье залива Балтийского моря Фвишес-Хафф. Перед началом штурма Кёнигсберга наша артиллерия и авиация в течение четырех дней разрушали долговременные оборонительные сооружения крепости. «Нам были известны все детали обороны. На абсолютно точном макете города командиры всех степеней отработали шаг за шагом план штурма. Войска тренировались в отбитых у врага дотах, рвах и траншеях, изучая тактику уличных боёв».

Шестого апреля 1945 года после мощной артиллерийской подготовки на Кёнигсберг под прикрытием сокрушительного огневого вала обрушилась пехота и танки шести армий 3-го Белорусского фронта, атакуя противника по всем запланированным направлениям. Со второй половины дня во всю силу начала действовать бомбардировочная авиация. Наша авиация и артиллерия не снижали активности. Только за один день 7 апреля на укрепления противника было сброшено свыше 1600 т. бомб. [Василевский «Дело всей жизни», глава «Весной 45-го в Восточной Пруссии»].

Изгнав гитлеровцев за пределы СССР, Красная армия продолжала наращивать свою мощь невзирая на открытие «второго фронта» войсками англо-американских союзников в Нормандии. О темпах такого усиления свидетельствуют данные, приведенные в историческом исследовании Главного артиллерийского управления о непрерывном росте вооружённости Красной Амии в 1943 и затем – 1944 годах относительно трудного 1942 года, принятого за 100 %.

Наличие на: 01.01.1943 года 01.01.1944 года

– Винтовок и автоматов 180 % 280 %

– Пулемётов 210 % 450 %

– Миномётов 480 % 790 %

– Орудий наземной артиллерии 190 % 290 %

– Орудий зенитной артиллерии 225 % 360 %

[Вопросы истории 1972, № 11. Боеприпасы и артснабжение в Великой Отечественной войне. Генерал-полковник артиллерии И. И. Волкотрубенко].

* * *

Великая Отечественная война (при несопоставимых начальных условиях), как явление, характеризуется закономерностью соотношения сил, сходной с нормальным распределением Гаусса с похожей крутизной спадов на временны́х участках: 41-ый–42-ой годы [Вермахт/Красная Армия]; 43-ий–44-ый годы [Красная Армия/Вермахт]. Пройдя точку равенства в войне «Сталинград–Курская дуга» (математическое ожидание) Советский Союз обрёл уверенную много более крутую (по сравнению с Вермахтом) тенденцию своего военного превосходства. Германия почувствовала, что теряет инициативу на Восточном фронте, и крупный успех В. Моделя на выгодном Ржевском плацдарме, не смог подсластить пилюлю сталинградского разгрома. В целом же на ветку [43-ий–44-ый годы] нашего закона Гаусса приходится цифра Василевского: «было разгромлено 100 вражеских дивизий (около 40% всех их соединений)». [А. М. Василевский. Дело всей жизни].

Как это отразилось в настроении и планах Германии в преддверии Курского сражения, стоит воспользоваться современной западной википедией:

«Немецкому командованию было ясно, что в 1943 году вести крупное наступление на широком фронте, как это было, в 1941 – 1942 годах, имеющимися в его распоряжении силами не удастся. Да и русские дивизии были уже не те: они значительно выросли и качественно, и количественно. Правда, фронт ещё сохранял свою целостность, и немецкие войска занимали относительно выгодные оборонительные рубежи. Восточная [немецкая] армия имела возможность вывести в тыл на отдых основную часть своих подвижных соединений и даже пополнить их. Но численное соотношение сил на фронте стало настолько неблагоприятным [для Германии, ВА], что трудно было рассчитывать на создание на каком-либо участке фронта необходимого для ведения наступления превосходства в силах. Речь могла идти лишь о том, чтобы либо попытаться посредством коротких, но мощных ударов ослабить силы русских и уменьшить их наступательные возможности, а на отдельных участках захватить инициативу действий в свои руки; либо избрать чисто оборонительный способ действий, то есть создать в тылу крупные резервы и дождаться наступления русских, которое определенно планировалось ими, чтобы затем обрушить на ослабленного противника мощный контрудар, нанеся русским серьезные потери».

Летом 1943 года немцы планировали нанести сходящиеся удары по советским войскам из районов городов Орёл (с севера) и Белгород (с юга). Их ударные группы должны были соединиться в районе Курска, окружив войска Центрального и Воронежского фронтов Красной Армии. Выполнение приказа, несмотря на настойчивые просьбы командующих армий начать наступление, задерживалось – Гитлер хотел предназначенные для наступления танковые дивизии усилить новыми мощными танками «Пантера», полагая, что они позволят добиться решающего успеха. Однако к намеченному времени новые танки были ещё только запущены в серийное производство. Сроки начала наступления затягивались. Серьёзная многомесячная задержка наступления волновала советское командование даже больше самих немцев, боявшихся раскрытия нами их замысла и подготовки соответствующих контрмер.

«Советской военной разведке удалось своевременно вскрыть подготовку гитлеровской армии к крупному наступлению на Курской дуге и даже установить его дату. Как ни стремился враг держать в тайне планы своего наступления, как ни старался отвлечь внимание советской разведки от районов сосредоточения своих ударных группировок, нашей разведке удалось определить не только общий замысел врага на летний период 1943 года, направление ударов, состав ударных группировок и резервов, но и установить время начала фашистского наступления». [А. М. Василевский. Дело всей жизни].

* * *

О нервной обстановке ожидания операции «Цитадель» на Курской дуге у нас А. М. Василевский поведал в главе «На Курской дуге» книги «Дело всей жизни».

«Советское командование оказалось перед дилеммой: наступать или обороняться? Были внимательнейшим образом проанализированы все возможности, изучены все варианты действий. Принять единственно правильное решение помог коллективный разум, творческий труд опытных, умудренных двумя годами войны военачальников и штабов, от фронтовой ступени до Верховного Главнокомандования. Анализируя разведывательные данные о подготовке врага к наступлению, фронты, Генеральный штаб и Ставка постепенно склонялись к идее перехода к преднамеренной [выжидательной, ВА] обороне. Этот вопрос в конце марта — начале апреля многократно обсуждался в ГКО и Ставке. <…> 12 апреля вечером в Ставке состоялось совещание, на котором было принято предварительное решение о преднамеренной обороне. Сталина беспокоило, и он не скрывал этого, выдержат ли наши войска удар крупных масс фашистских танков».

«В ходе подготовки к битве на Курской дуге была проведена поистине титаническая государственная работа. Она, в частности, включала в себя такие мероприятия, как создание многополосной обороны на курском направлении общей глубиной в 250—300 км; выдвижение в район восточнее Курска мощного стратегического резерва Ставки — Степного фронта; осуществление крупнейшего за все время войны сосредоточения у Курска материальных средств и войск».

2 июня 1943 г.: постановление ГКО «О мероприятиях в строительстве и восстановлении шоссейно-грунтовых дорог на Театре военных действий». «На дорожную службу возлагались строительство, восстановление и содержание авто-гужевых дорог и искусственных сооружений в армейском и фронтовых тыловых районах, строительство и восстановление дорог по заданиям Ставки ВГК силами военно-дорожных управлений. <…> Готовясь к Курской битве и последующим наступательным операциям необходимо было улучшить дорожное обеспечение и использование автомобильного транспорта. Постановление позволяло более гибко осуществлять руководство частями, чётко разграничило круг решаемых дорожниками боевых задач. ГКО приводило организационную структуру автодорожной службы в соответствие с возросшими возможностями автомобильных и дорожных войск». [Н. Я. Комаров. Государственный комитет обороны постановляет …, 1990].

«20 мая Генштаб, на основе вновь полученных данных о противнике, направил с разрешения Верховного Главнокомандующего фронтам предупреждение о том, что фашистское наступление ожидается не позднее 26 мая. После первого предупреждения (8 мая, ВА), когда оно не подтвердилось, Военный совет Воронежского фронта усмотрел в этом колебания, быть может, и отказ врага от перехода в наступление и просил Верховного Главнокомандующего решить вопрос о целесообразно-сти нанести противнику упреждающий удар. И. В. Сталин очень серьезно заинтересовался этим предложением, и нам — Жукову, мне и Антонову — стоило некоторых усилий, чтобы убедить его не делать этого. <…> Мои доводы, что переход врага в наступление против нас является вопросом ближайших дней и что наше наступление будет безусловно выгодно лишь противнику, его [Сталина, ВА] не убеждали.

— Алексей Михайлович! Проспим мы, упустим момент, — взволнованно убеждал он меня. — Противник не наступает, скоро осень и все наши планы сорвутся. Давайте бросим окапываться и начнём первыми. Сил у нас для этого достаточно [уговоры Василевского Ватутиным, ВА].

Из ежедневных переговоров с Верховным Главнокомандующим я видел, что неспокоен и он. Один раз он сообщил мне, что ему позвонил Ватутин и настаивает, чтобы не позднее первых чисел июля начать наше наступление; далее Сталин сказал, что считает это предложение заслуживающим самого серьезного внимания; что он приказал Ватутину подготовить и доложить свои соображения по Воронежскому фронту в Ставку. В конце разговора Сталин сказал, чтобы я 22 июня прилетел в Москву. Оба мы [Жуков и Василевский, ВА] были убеждены, что первым в течение ближайшей недели удар нанесет противник. С такими мыслями я и покинул 22 июня Воронежский фронт.

К тому времени в итоге всех мероприятий и общих усилий на хорошо подготовленных рубежах развернулась сильная группировка войск Воронежского и Центрального фронтов. В её составе было свыше 1.336 тыс. человек, 19,1 тыс. орудий и минометов, 3.444 танка и САУ и 2.172 самолета. Позади сосредоточился Степной военный округ (затем фронт), насчитывавший 573 тыс. человек, 7.401 орудие и миномётов и 1.551 танк и САУ. Обе воюющие стороны замерли в ожидании надвигавшихся больших событий». [А. М. Василевский].

* * *

На северном фасе (сторона укрепления, обращённая к противнику, ВА) в течение нескольких дней до 11 июля, продожались ожесточённые бои. Оборона «курской цитадели» представляла собой сложную систему противотанковых укреплений, минных полей, позиций противотанковой артиллерии. Однако эти элементы обороны сами по себе отнюдь не были неопреодолимыми. Гораздо более важным являлось грамотное расположение наших резервов, которые советское командование, бросало в стремительные контрвыпады во фланги наступающему врагу. Именно поэтому немецкие атаки одна за другой захлёбывались, а если фашистам и удавлось захватить населённый пункт, то его вскоре отбивали обратно танкисты Ротмистрова. В книге Василевского эта битва описана детально и красочно, тем более, что он, как Представитль Ставки, не только отвечал за её исход, но и оказался живым свидетелем танкового сражения, о котором, как всегда, немедленно подробно доложил И. В. Сталину. Тем не менее, при обилии статетей на эту тему в наших военно-истроических источниках, наверное, интереснее познакомиться с представленными ниже сведениями о Курской битве из западной википедии.

«Для участия в наступлении, целью которого было уничтожить русские армии, оборонявшие курский выступ, выпрямить линию фронта и заставить противника израсходовать все свои резервы, немцы развернули там, на севере — в районе южнее Орла — войска 9-й армии (5 танковых и 8 пехотных дивизий) и на юге — в районе Белгорода — войска 4-й танковой армии (8 танковых и 7 пехотных дивизий). 5 июля обе армии одновременно перешли в наступление. Несмотря на мощную авиационную поддержку, оно успеха не имело. Передовые части 9-й армии скоро застряли в глубоко эшелонированной системе обороны русских (со времён войны повелось называть нас не советскими, а просто русскими, ВА). 4-я армия, добившаяся вначале некоторых успехов, продвинувшись на 35 км, не сумела ни выйти на оперативный простор, ни облегчить продвижение 9-й армии, от которой её отделяли всего 100 км.

Ещё в ходе немецкого наступления русские ввели крупные силы резерва, перешли в контрнаступление и быстро захватили инициативу в свои руки. Кроме того, значительные силы русских, не скованные действиями в районе Курска, 11 июля перешли в наступление с севера и с востока на 2-ю танковую армию немцев северного района операции под Орлом. Введя в бой около 50 дивизий, в том числе большое количество танковых соединений, противник прорвал фронт, заставив генерал-полковника Моделя, осуществлявшего общее руководство войсками 2-й танковой и 9-й армий, вывести из состава 9-й армии несколько дивизий, которые продолжали вести бои в районе Курска, и бросить их на усиление 2-й танковой армии».

Это тот самый Вальтер Модель, опытный и удачливый ржевский триумфатор зимней победы над двумя советскими фронтами Жукова (якобы «спасавшего» операцию «Уран»), через полгода — уже командующий двух отборных немецких армий, оказался в мёртвой хватке под Курском неузнаваемой Красной Армии. Немецкая 9-я армия не только прекратила наступление, но и была отброшена на исходные позиции. Под влиянием обстановки северо-западнее Орла, 4-я танковая армия, уже не рассчитывавшая на успех, также прекратила своё наступление и под нашими ударами по её флангам также откатилась на исходные позиции. Таким образом, последняя попытка немцев снова захватить на Востоке инициативу действий в свои руки провалилась.

Своё резюме по сражению на Курской дуге Василевский представил в своей книге «Дело всей жизни»:

«Главным итогом оборонительного сражения следует, на мой взгляд, считать поражение танковых соединений врага <…>. Способствовал тому выигрыш нами крупного встречного танкового сражения южнее Прохоровки в 30 км от Белгорода. Мне довелось быть свидетелем этого поистине титанического поединка двух стальных армад (до 1.200 танков и САУ), который произошёл на южном фасе Курской дуги 12 июля. Второй этап Курской битвы начался 12 июля и длился до 23 августа. Первыми перешли в наступление против орловской группировки врага Брянский и Западный фронты. 15 июля включился в контрнаступление Центральный фронт генерала армии К. К. Рокоссовского. В итоге совместной операции трёх фронтов, носившей наименование «Кутузов», орловский плацдарм противника к 18 августа был ликвидирован, а действовавшие там силы фашистов разгромлены». <…> Курская операция ясно показала: мы не только выиграли великую битву, но и выросли в ней. Оправдались наши замыслы при разработке плана летней кампании, мы научились лучше разгадывать намерения врага. У нас хватило воли, характера, просто выдержки и нервов, чтобы не совершить просчёта, не начать преждевременно боевые действия, не дать врагу лишний шанс. <…> Возросло и мастерство управления войсками на всех уровнях. Словом, наше полководческое искусство продемонстрировало и творческий характер, и превосходство над воинским мастерством фашистского командования.

Читатель, лучше и нагляднее Алексея Михайловича Василевского не опишешь, наконец-то круто возрастающую над германской, советскую характеристику вооружённой борьбы СССР с гитлеровским фашизмом с середины 1943 года. С обеих сторон эта борьба была до предела напряжённой, на которую способна лишь тотальная мобилизация всех ресурсов страны и её народа в конечном итоге, находящая выражение в гигантских военных схватках, какой и была битва на немецком плацдарме Курской дуги. В этой самой крупной в истории танковой схватке, в которой отчаянно сражались почти 2 млн. воинов, 6 тысяч танков, 4 тысячи самолётов был проложен «путь к великим советским наступательным действиям 1944-45 годов». По географическому охвату, задействованным силам и средствам, напряжённости, результатам и военно-политическим последствиям эта самая масштабная схватка стала одним из ключевых сражений Второй мировой войны и Великой Отечественной войны.

Читатель, лучше и нагляднее Алексея Михайловича Василевского не опишешь советскую характеристику вооружённой борьбы с гитлеровским фашизмом в середине 1943 года, наконец-то круто возрастающую над германской, до сих пор, казалось, безупречной. С обеих сторон эта борьба была до предела напряжённой, на которую способна лишь тотальная мобилизация всех ресурсов страны и её народа, в конечном итоге находящая выражение в гигантских военных схватках, какой и была битва на немецком плацдарме Курской дуги. В этой самой крупной в истории танковой схватке, в которой отчаянно сражались почти 2 млн. воинов, 6 тысяч танков, 4 тысячи самолётов, был проложен «путь к великим советским наступательным действиям 1944-45 годов». По географическому охвату, задействованным силам и средствам, напряжённости, результатам и военно-политическим последствиям эта самая масштабная схватка стала одним из ключевых сражений Второй мировой и Великой Отечественной войны.

Можно сказать, что нами (Советским Союзом) с европейским фашизмом эффективно-тоталитарная вооружённая борьба 1941 – 45 годов велась с прямо противоположными знаками тоталитарности. Фашистско-европейская тоталитарность, объединившая и мобилизовавшая против СССР индустриальные и людские ресурсы капитала, с его агрессивно-расистским стремлением к мировому господству, проиграла, не выдержав силы советского социалистического тоталитаризма с гуманной по своей природе коммунистической идеологией, русским коллективизмом и небывалым тотальным единством советского народа с преданной ему коммунистической властью многонационального Союза. Только через полвека через преступную идеологическую диверсию, совпавшую с разложением КПСС, европейско-американскому фашизму всё-таки удался реванш за Победу СССР в Великой Отечественной войне по гитлеровскому плану 1941 года «Барбаросса». Русская беда не в том, что меняются руководители государства, а в том, что исчез, как исчезают бесследно виды флоры и фауны планеты, уникальный советский народ: народ-государственник, народ-созидатель, народ-творец – потомки победителей той Великой войны, постепенно превратившиеся в потребителей прогнивших капиталистических благ.

* * *

Конец преклонения перед военным мастерством арийских «Гинденбургов» зафиксировало кадровое решение Государственного Комитета Обороны СССР 24 июля 1943 г.: постановление ГКО «О резерве начальствующего состава». Летом развернулось гигантское сражение на Курской дуге, Стратегическая инициатива полностью перешла в руки советского командования. Вооружённые Силы СССР приступили к подготовке и проведению крупномасштабных наступательных операций.

«Новые задачи, вставшие в ходе вооружённой борьбы, предъявили и новые, повышенные требования к офицерским кадрам. <…> Постановление как раз и предусматривало дальнейшее укрепление офицерских кадров; в нём намечалось значительное увеличение резерва начальствующего состава Красной Армии. Оно же предписывало «начсостав резерва содержать при фронтах, армиях, военных округах и при управлениях (отделах) кадров главных управлений НКО». <…> Ведущая роль в подготовке офицерских кадров принадлежала военно-учебным заведениям. В 1943 году только в сухопутных войсках число военных училищ и школ было увеличено в полтора раза по сравнению с 1941 годом. Общий контингент обучающихся в военно-учебных заведениях и на курсах составлял более трети всего командного состава Красной Армии».

Результаты выполнения постановления Государственного Комитета Обороны по офицерским кадрам, главным образом, командования ротного и батальонного звена Красной Армии, следовало ожидать со следующего, 1944 года Великой Отечественной войны – в знаменитых 10-и Сталинских ударах, завершавших Великую Отечественную войну. Что же касается Курской битвы, то А. М. Василевский привёл по ней следующие данные и выводы:

«На Курской дуге Советские Вооруженные Силы нанесли врагу такое поражение, от которого фашистская Германия уже никогда не смогла оправиться. Были разгромлены 30 её дивизий, в том числе 7 танковых. Потери немецких сухопутных войск составили более 500 тыс. человек, до 1.500 танков, 3.000 артиллерийских орудий, свыше 3.700 боевых самолетов. Эти потери и провал разрекламированного нацистской пропагандой наступления вынудили гитлеровцев перейти к стратегической обороне на всём советско-германском фронте».

Как показывают размноженные в интернете документальные цифры, русскому народу победа в Курской битве тоже обошлась дорогой ценой. Красная Армия потеряла 863.303 убитыми, ранеными и пленными, лишилась 1500 танков, 5,2 тыс. орудий и миномётов, 1.637 самолётов.

[https://ds04.infourok.ru/uploads/ex/0898/00076f1f-41d79b74/img21.jpg]

* * *

Во второй половине 1943 года БИТВА ЗА ДНЕПР на Украине стала одной из основных операций второй половины Великой Отечественной войны, длившаяся с 26 августа по 23 декабря 1943 года. Её линия фронта растянулась на 750 км от Смоленска до Азовского моря. С обеих сторон в ней участвовало порядка четырёх миллионов человек. Наше наступление на южном фланге началось почти сразу едва прогремели последние выстрелы на Курской дуге. Как говорится, на плечах не опомнившегося противника, на Украину двинулось более 2,6 миллиона человек, 2,5 тысячи танков, почти 3 тысячи самолетов. Немцы под командованием Манштейна противопоставили 1,2 миллиона человек, 2 тыс. самолетов и почти 2 тыс. танков.

Четыре фронта Красной Армии начали теснить фашистских захватчиков за Днепр, обратно к границам СССР. К середине августа 1943 года Гитлер, убедившись в том, что остановить лавину советского наступления невозможно, приказал построить прочную оборону по руслу Днепра, чтобы укрывшись за ним на зиму 1943 года дать отдых войскам и подготовиться к ответному конрудару по силам Красной Армии. В приказе фюрер потребовал – Днепр ни за что не должен быть сдан русским, защищать его до последнего солдата. И. В. Сталин, со своей стороны, считая Украину важным стратегическим районом, решил прорвать оборону Вермахта на Украине, несмотря на необходимость при нпступлении преодолевать там главное препятствие – реку Днепр.

Комплексная и многоцелевая по замыслу операция проводилась в два этапа. Первый этап начался с Чернигово-Полтавской операции (с 26 августа по 30 сентября 1943 года) одновременно с операцией по освобождению Донбасса (завершилась 22 сентября 43-го года). Этап предусматривал выход войск к Днепру, что они не только выполнили, но и захватили на его правом берегу 23 плацдарма. Второй (основной) этап (Нижнеднепровская операция) длился с 26 сентября по 20 декабря 1943 года и заключался: в форсировании Днепра, прорыве немецкой обороны «Восточный вал» и в максимальном освобождении территории Правобережной Украины. В Днепровской битве выделяют и самостоятельные операции: Днепровская воздушно-десантная операция (сентябрь 43-го); Киевская наступательная – (с 3 по 13 ноября) и Киевская оборонительная операция (13 ноября – 23 декабря).

Условия наступления на Украине оказались чрезвычайно трудными. Немецкое сопротивление было ожесточёным. Яростные бои шли за каждый город, каждую деревню. 21 сентября войска Центрального фронта первыми вышли к Днепру и на следующий день с ходу форсировали его в районе Чернобыля. На следующий день такого же успеха добились войска Воронежского фронта в районе Великого Букрина. В октябре – декабре 1943 года наступил черёд борьбы за удержание и расширение плацдармов. Одновременно наводились мосты и подтягивались резервы для наращивания сил и продолжения ударов.

7 октября 1943 г.: постановление ГКО «о подготовке к восстановлению мостов через Днепр».

«Летом и осенью 1943 года, после победы в битве под Курском, Красная Армия развернула стремительное общее наступление на запад. В движение пришёл огромный участок советско-германского фронта от Великих Лук до Чёрного моря. В ходе наступления враг был полностью изгнан из Левобережной Украины, Брянской и Смоленской областей. Советские войска вышли к Днепру, форсировали его на ряде участков и начали освобождение Правобережной Украины и Белоруссии. Немалые надежды возлагались на усиление разрушенных коммуникаций, в том числе мостов через водные преграды в районах Черкасс, Днепропетровска и Запарожья.

Особенно тщательно железодорожные войска готовились к восстановлению мостов через Днепр для обеспечения действий 1-го Украинского фронта, нацеленного Ставкой ВГК на главное, Киевское направление. Полагая, что все мосты у Киева будут разрушены проектировшики ещё в июле – августе рассмотрели там все мостовые переходы через Днепр и разработали вариант восстановления движения через эту реку. <…> Заранее было заготовлено свыше пяти тысяч кубометров лесоматериалов (свай, круглого леса, брусьев и досок), изыскано более 50 тонн металлических поковок, подготовлена строительная техника. ГКО обязал Киевский, Днепропетровский и Запорожский обкомы КП(У) вяыделить на восстановление моста по 3500 человек местного населения.

Техническая разведка позволила задолго до освобождения Киева составить проект, предусматривающий в дарницком пригороде Киева строительство деревянного многопролётного железнодорожного моста высотой около 6 метров и длиной – более 1000. Учитывая его огромное значение, движение по нему требовалось открыть на 20-е сутки. Средний темп строительства составил 81,5 м в сутки, и мост был сдан на 7 дней раньше срока. Над возведением этого грандиозного сооружения трудились 80 тысяч бойцов и 30 тысяч – из гражданского населения. Ни днём, ни ночью люди не покидали рабочих мест, оствляя на отдых не более двух – трёх часов в сутки в условиях лютых холодов.

* * *

Весь октябрь 1943 года шли ожесточённые бои за Днепр. Немцы упорно стремились сбросить наши правобережные плацдармы в Днепр. Битва стала редким в истрии войн примером столь масштабного и быстрого форсирования сложной водной преграды (шириной реки 600 – 400 м и глубиной до 6 – 10 м) при ожесточённом сопртивлении противника. Усложнял переправы тот факт, что правый берег находился гораздо выше и круче левого. При этом в соответствии с германским планом обороны «Восточный вал», противоположный берег был превращён в комплкес преград и фортификационных сооружений.

Алексей Михайлович Василевский рассказал о солидарном (в соответствии с особым характером боевых действий) коллективном управлении операциями на Днепре – Верховным Главнокомандующим, Ставкой и командующими фронтами:

«В течение всего сентября гитлеровское командование для укрепления «Восточного вала» беспрестанно подбрасывало сюда войска. <…> 28 сентября мы получили директиву Ставки, адресованную Г. К. Жукову, мне и командующим Центральным, Воронежским, Степным, Юго-Западным и (в копии) Южным фронтами следующего содержания:

1. В ближайшее время ликвидировать все плацдармы, находящиеся в руках противника на левом берегу реки Днепр. В первую очередь командующему Юго-Западным фронтом полностью очистить от немцев запорожский плацдарм. Иметь в виду, что до тех пор, пока не будет очищен от противника левый берег Днепра, немцы, используя занимаемые ими плацдармы, будут иметь возможность наносить удары во фланг и в тыл нашим войскам, как находящимся на левом берегу Днепра, так и переправившимся на его правый берег.

2. Немедленно подтягивать к переправам зенитные средства и надежно обеспечивать как боевые порядки переправившихся войск, так и сами переправы от ударов авиации противника, вне зависимости от количества переправившихся войск».

«Вечером 28 сентября мы обсудили с Верховным Главнокомандующим планы дальнейшего развертывания операций Воронежского, Степного, Юго-Западного фронтов. Верховный сообщил мне, что только что советовался по этому поводу с Жуковым и хочет знать моё мнение. Видимо, он беседовал и с командующими фронтами. В результате было принято решение основные усилия Воронежского фронта по-прежнему направлять на освобождение Киева, а затем наступать на Бердичев, Винницу, Жмеринку, Могилёв-Подольский и выйти к Молдавии».

Поражения в битве за Днепр потрясли здесь основные немецко-фашистские силы: группы армий «Юг», а также части групп армий «А» и «Центр». Красная Армия не только не была остановлена, но и вынудила немцев отступать по всему фронту. Ею были освобождены важнейшие, экономически значимые промышленные и сельскохозяйственные районы Украины: более 38 тыс. населённых пунктов, в том числе 160 городов Донбасса и металлургических центров юга Украины. Разрозненное немецкое присутствие в УССР напоминало теперь картину талых снегов на прогреваемых украинских землях в разгар весны. К окончанию Нижнеднепровской операции советские войска уже захватили все крупнешие оборонительные точки немецких войск, что дало возможность контролировать практически все освобождённые районы Украины.

Большое политическое и моральное значение для страны имело освобождение Киева, столицы Украины. Были созданы условия переноса нашего последующего наступления в Белоруссию.

С Днепровской операции в Красной Армии было принято правило – за подвиги форсирования под огнём врага сложных водных преград присваивать звание Героя Советского Союза. Следут отметить ещё один связанный с этой битвой весьма показательный факт (вернее, момент) – сразу после освобождения Киева 8 ноября 1943 года Советское Правительство учредило уникальный, маршальский «Орден Победы» (20 экземпляров) для награждения полководцев, особо отличившихся в Великой Отечественной войне. Это решение явилось знаком окончательного закрепления фазы завершения коренного перолома хода войны. Таким образом, ПЕРИОД ПЕРЕЛОМА ВООРУЖЁННОЙ БОРЬБЫ СОВЕТСКОГО СОЮЗА С КОНТНЕНТАЛЬНОЙ ЕВРОПОЙ, начало которому положил Сталинград, длился почти год тяжёлых испытаний и потерь. Прежде всего, потерь в главном ресурсе этой кровопролитной борьбы – людского наполнения милионных боеспособных армий обеих сражающихся сторон.

Как и прежде, в Битве за Днепр потери Красной Армии были велики: только их безвозвратная часть составила более 417 тыс. человек, санитарные же потери — 1,2 миллиона человек. Фронтовик-писатель Виктор Астафьев, будучи 19-летним солдатом, участвовавшим в переправе на Букринский плацдарм Днепра, вспоминает свои впечатления: «25 тысяч воинов входит в воду, а выходит на том берегу три тысячи, максимум пять. А через 5 – 6 дней все погибшие всплывают. Представляете?». При присущем писателю воображению и предвзятости в оценках войны В. Астафьев всё же не способен на наглость солженицынской лжи. За пять месяцев почти непрерывного наступления были разбиты 118 вражеских дивизий, чьи потери, однако, под прикрытием Днепра оказались много меньше наших, ибо с нашей стороны переправы войск на правый берег обходились массовыми жертвами. За форсирование этой реки и проявленное при этом мужество и самоотверженность 2.438 представителей всех родов войск (47 генералов, 1.123 офицера, 1.268 сержантов и солдат) были удостоены звания Героя Советского Союза.

И ещё один факт. 20 октября 1943 года решением ГКО советские фронты были переименованы: Центральный — в Белорусский, Калининский — в 1-й Прибалтийский, Прибалтийский — во 2-й Прибалтийский, Воронежский — в 1-й Украинский, Степной — во 2-й Украинский, Юго-Западный — в 3-й Украинский, Южный — в 4-й Украинский. Эти наименования в основном сохранились и после того, как наши войска изгнали фашистов с территории СССР. В новых названиях фронтов отразились и достигнутые Советским Союзом военные успехи, а также направленность дальнейших наших действий. Как бы теперь враг ни огрызался, он уже не мог остановить продвижения Красной Армии на запад – к победе.

В соответствии с намеченным планом в конце декабря 1943 года советские войска возобновили наступление на Правобережной Украине. В январе 1944 года начинается наступление и на северном фланге советско-германского фронта. Успешные действия советских войск приводят к окончательному освобождению Украины, очищению от гитлеровцев Ленинградской области, Крыма, других районов страны. Ещё шире развёртывается наступление наших войск летом 1944 года. Вооружённые Силы СССР пересекают границы государств гитлеровского блока. <…> Наконец в зимней кампании 1944/45 годов наступление Красной Армии достигает наибольшего размаха за всю войну.

[Н. Я Комаров «Государственный Комитет Обороны постановляет», Гл. IV. «На пути к окончательной победе», Воениздат. 1990].

* * *

Дорогой читатель, настало время ещё раз вернутся к треугольнику взаимоотношений Сталин – Жуков – Василевский. Со Сталинградской битвы, на Курской дуге и теперь – в битве на Днепре, представителями Ставки ВГК работали совместно А. М. Василевский и Г. К. Жуков. И именно в этой битве случился тот ужасный личный выговор Сталина А. М. Василевскому за опоздание представления доклада Верховному Главнокомандующему по началу наступательной операции на Донбассе. В своей книге «Дело всей жизни» Алексей Михайлович деликатно опустил один факт, многократно усиливающий тот выговор, ибо Сталин опирался нём на служебное сравнение его (Начальника Генерального Штаба) с Жуковым (заместителем Верховного Главнокомандующего) – двух, по существу конкурирующих между собой ведущих представителей Ставки.

«…один примечательный факт из практической деятельности А. М. Василевского по координации действий войск Юго-Западного и Южного фронтов в ходе Донбасской стратегической наступательной операции 1943 года. При задержке с отправлением доклада за 16 августа на несколько часов И. В. Сталин резко высказал недовольство и приказал направить А. М. Василевскому директиву, противопоставив в ней Алексею Михайловичу стиль деятельности Г. К. Жукова. <…> «16 августа является первым днём важной операции на Юго-Западном фронте, где Вы состоите уполномоченным Ставки. <…> Вы не можете ссылаться на недостаток времени, так как маршал Жуков работает на фронте не меньше Вас и всё же ежедневно присылает в Ставку донесения. Разница между Вами и Жуковым состоит в том, что он дисциплинирован и не лишен чувства долга перед Ставкой, тогда как Вы мало дисциплинированы и часто забываете о своём долге перед Ставкой. Последний раз предупреждаю Вас: если Вы хоть раз ещё позволите себе забыть о своём долге перед Ставкой, будете отстранены от должности начальника Генерального штаба и будете отозваны с фронта»

Найти объяснение появлению этой телеграммы Сталина, нам, смертным невозможно, даже с учётом принятия им мер скрыть её содержание от посторонних глаз, прежде всего, наверное, – от Жукова. Понятно, Сталина вывело из себя долгое разыскивание Василевского, узнать, как началась Донбасская операция, которую он (сугубо по экономическим соображениям) настойчиво требовал у Ставки. Недаром сам Иосиф Виссарионович тут же пожалел, что приказал А. И. Антонову, заместителю Василевского, найти и послать телеграмму Алексею Михайловичу, наверняка представляя, какую боль он нанесёт своему самому преданному сотруднику. Касалось бы высказанное непробиваемого Г. К. Жукова, того возмутило бы только обвинение в недисциплинированности, в чём Жукова действительно упрекнуть было нельзя ни при каких обстоятельствах, в отличие от Василевского, в 1942 году САМОВОЛЬНО перенаправившего 2-ю гвардейскую армию Р. Я. Малиновского на выполнение совершенно другой, не планировавшейся задачи, во имя спасения операции «Уран». Георгий Константинович на такой шаг едва ли бы отважился.

Читателю, знающему о совместных, 1950-х годов, хрущёвско-жуковских преступлениях: государственно-идеологического переворота в СССР с насаждением в нём губительного антисталинского режима «хрущёвщины», покажется странным что, «маршал Победы» Г. К. Жуков, который (как и Н. С. Хрущёв, в отличие от А. М. Василевского и Б. М. Шапошникова [полковника царской закалки], никогда настоящим коммунистом не был), находился с А. М. Василевским в войну в дружеских, уважительных отношениях (не конъюнктурных ли?), выразив их следующими словами:

«Алексею Михайловичу потребовалось немного времени, чтобы убедить Сталина в полной своей компетентности в объёме обязанностей начальника Генштаба, на пост которого он и был назначен 26 июня 1942 года. Верховный относился к Василевскому доброжелательно, доверял ему. Он быстро оценил редкий военный кругозор Алексея Михайловича, добросовестность в работе. Сталина привлекало в Василевском и то, что подобно Шапошникову, он имел мужество говорить правду о положении на фронтах, причём с глубоким знанием обстановки, делая чёткие выводы и внося столь же обоснованные предложения как выправить дело. Василевский никогда не выпячивал себя, не подчеркивал свои заслуги, не претендовал на «персональное» авторство идей. А Сталина только такой человек и мог устроить. Алексей Михайлович Василевский умел находить самые оптимальные решения в любой критической обстановке. В таких случаях всегда требовалось большое личное мужество, умение убедить других силой логики, неопровержимой аргументацией. Василевский обладал такими морально-волевыми качествами, такой эрудицией в области вождения войск, которые позволяли ему успешно действовать самому и направлять действия других в любых сложных ситуациях. В каждом отдельном случае он мыслил стратегически, оперируя не сиюминутной информацией, а заглядывая далеко вперёд, прогнозируя развитие событий на всём театре военных действий».

. Василевского всегда и везде отличали безошибочность и чёткость предпринимаемых мер, особая интеллигентная и в то же время жёсткая требовательность безукоризненного выполнения приказов и решений Ставки ВГК. В сталинской системе управления войной он выполнял роль стабилизирующего и корректирующего элемента, свидетельством чему является, связанный с Алексеем Михайловичем один экстраординарный случай.

Весной 1944 года перед операцией освобождения Крыма войсками 4-го Украинского фронта и Отдельной Приморской армии А. М. Василевский, был там Представителем Ставки, координирующим действия 3-го и 4-го Украинских фронтов. Верховный Главнокомандующий попутно обязал его встретиться с К. Е. Ворошиловым, представителем Ставки при Отдельной Приморской армии, чтобы детально отработать с ним все вопросы, касающиеся взаимодействия 4-го Украинского фронта с этой армией на керченском направлении. Клемент Ефремович вдруг усомнился в успехе операции. Мнение авторитетнейшего маршала поколебало и командующего фронтом Ф. И. Толбухина («… конечно, силенок маловато, лучше бы их добавить»). Такое настроение встревожило Василевского:

«К. Е. Ворошилов заявил, что вводить в заблуждение Ставку он не позволит и считает своим долгом доложить Ставке о своих сомнениях и командования фронтом. После этого он [Ворошилов, ВА] предложил мне присоединиться к его мнению. Я заявил, что сомнения в успехе операции считаю совершенно необоснованными и напрасными и ставить о них в известность Ставку и просить у неё дополнительные силы не буду. Заявил и о том, что если Ф.И. Толбухин отказывается от ранее принятого нами решения на проведение операции, то я готов прямо отсюда доложить Ставке об этом и просить не изменять утвержденного плана операции и сроков её проведения и возложить на меня непосредственное её проведение и командование войсками 4-го Украинского фронта. Такое заявление подействовало не только на Толбухина, но и на Ворошилова. Он сказал, что не будет вмешиваться в действия 4-го Украинского фронта, а выскажет свои опасения в примечании к нашему донесению в Ставку, хотя и от этого потом отказался».

Напомним, именно на этом участке фронта, где Василевский отстаивал решение Ставки ВГК перед именитым маршалом К. Е. Ворошиловым, в мае 1942 года Крымфронт позорно «провалил» первую Черноморскую операцию нашей весенне-летней кампании после победы под Москвой. В начале 1943 года, когда вдохновенная Сталинградская победа коренным образом изменила обстановку на всём советско-германском фронте, Верховное Главнокомандование получило возможность развернуть стратегическое наступление на гораздо большем участке фронта в целом и прежде всего на его южном крыле и воронежском направлении. А. М. Василевский, иллюстрируя образец функционирования отработанной сталинской системы управления войной там же, где ранее не справились Козлов-Мехлис, даёт пример директивы с качественно новыми целями – широкомасштабного стратегического наступления на том же Черноморье зимой 44-го года:

«Привожу телеграмму Сталина, продиктованную им 4 января [1944 года] Генштабу потому, что нахожу её полезной в смысле оценки Сталина как военного деятеля, Верховного Главнокомандующего, руководившего грандиозной по масштабам борьбой Советских Вооруженных Сил».

Вот её текст: «Первое. Противник отходит с Северного Кавказа, сжигая склады и взрывая дороги. Северная группа Масленникова превращается в резервную группу, имеющую задачу легкого преследования противника. Нам невыгодно выталкивать противника с Северного Кавказа. Нам выгоднее задержать его с тем, чтобы ударом со стороны Черноморской группы осуществить его окружение. В силу этого центр тяжести операций Закавказского фронта перемещается в район Черноморской группы, чего не понимают ни Масленников, ни Петров.

Второе. Немедленно погрузите 3-й стрелковый корпус из района Северной группы и ускоренным темпом двигайте в район Черноморской группы. Масленников может пустить в дело 58-ю армию, которая болтается у него в резерве и которая в обстановке нашего успешного наступления могла бы принести большую пользу. Первая задача Черноморской группы — выйти на Тихорецкую и помешать таким образом противнику вывезти свою технику на запад. В этом деле Вам будет помогать 51-я армия и, возможно, 28-я армия. Вторая и главная задача Ваша состоит в том, чтобы выделить мощную колонну войск из состава Черноморской группы, занять Батайск и Азов, влезть в Ростов с востока и закупорить таким образом северокавказскую группу противника с целью взять её в плен или уничтожить. В этом деле Вам будет помогать левый фланг Южного фронта — Еременко, который имеет задачей выйти севернее Ростова.

Третье. Прикажите Петрову, чтобы он начал своё наступление в срок, не оттягивая этого дела ни на час, не дожидаясь подхода всех резервов. Петров всё время оборонялся, и у него нет большого опыта по наступлению. Растолкуйте ему, что он должен дорожить каждым днём, каждым часом.

Четвертое. Немедленно выезжайте... в район Черноморской группы и обеспечьте выполнение настоящей директивы».

Каждому было понятно, что всё это означало. Загородить немцам выход с Кавказа и отсечь их соединения, ещё вчера нагло лезшие на юг, к Эльбрусу, в Грузию и Азербайджан. Вот вопрос, вставший на повестку дня.

* * *

Что интересно, почти в тот же период стратегического наступления А. М. Василевский («мухи не обидит») проявил те же, что и с Ворошиловым, принципиальность, твёрдость духа и настойчивость, но и гораздо большее мужество. Этот эпизод имеется и в «Воспоминаниях» Василевского, и в книге маршала С. С. Бирюзова «Когда гремели пушки». Сцена имела место в начале сорок четвертого года, накануне Никопольско-Криворожской операции. Выявив на 4-м Украинском фронте солидное укрепление никопольской группировки немецких войск, А. М. Василевский понял, что Ф. И. Толбухину, а тем более Р. Я. Малиновскому на 3-м Украинском фронте, нужны подкрепления, ибо их войска вымотаны до предела. Позвонил в Ставку И. В. Сталину. (В более эмоциональном пересказе Бирюзова):

«Не в резервах дело! — вспылил Верховный. — И вы, и командующие фронтами не умеете организовать наступление, управлять войсками. Василевский стоял на своём — Не будет пополнения, сроки операции сорвутся. Сталин — в крик, Василевский тоже повысил голос. Тогда Верховный бросил трубку. Стоявший рядом с Василевским командующий фронтом Федор Иванович Толбухин (человек, в общем-то, не робкого десятка) только головой покачал: — Ну, знаешь, Алексей Михайлович, я от страху чуть под лавку не залез».

В той ситуации показательно проявилось твёрдое следование отработанному алгоритму сталинской Системы военного управления на всех её уровнях, включая Верховного Главнокомандующего. Система, принципиально не была подвержена ни психологическим, ни каким-либо другим человеко-зависимым факторам. В итоге 3-й Украинский фронт, игравший основную роль в операции, получил (распоряжением Сталина): из резерва Ставки 31-й гвардейский стрелковый корпус, от 2-го Украинского фронта — 37-ю армию, а в самый решающий момент операции — 4-й гвардейский механизированный корпус от Толбухина.

По глубокому убеждению Василевского, И. В. Сталин, особенно со второй половины Великой Отечественной войны, являлся самой сильной и колоритной фигурой стратегического командования.

«Он успешно осуществлял руководство фронтами, всеми военными усилиями страны на основе линии партии и был способен оказывать значительное влияние на руководящих политических и военных деятелей союзных стран по войне. Работать с ним было интересно и вместе с тем неимоверно трудно, особенно в первый период войны. Он остался в моей памяти суровым, волевым военным руководителем, вместе с тем не лишённым и личного обаяния». [А. М. Василевский, «Дело всей жизни»].

В своих воспоминаниях А. М. Василевский не спроста приводит с десяток оригиналов директив Верховного Главнокомандующего – в них помимо содержания директивных распоряжений адресатам чётко прослеживается воспитывающую роль Иосифа Виссарионовича.

«Сталин как Верховный Главнокомандующий в большинстве случаев требовал справедливо, хотя и жёстко. Его директивы и приказы указывали командующим фронтами на ошибки и недостатки, учили умелому руководству всевозможными военными действиями. Получали иногда соответствующие указания и мы, представители Ставки».

СТРАТЕГИЧЕСКАЯ ОПЕРАЦИЯ минувшей войны представляла собой крупное организационное и материально-техническое мероприятие. Успех такой операции обеспечивался в том случае, если её замысел и способы действия войск в полной мере подкреплялись резервами и материальными средствами ведения вооруженной борьбы. Обсуждению и решению вопросов таких операций уделялось особое внимание с участием членов Политбюро ЦК партии и ГКО и с вызовом или, во всяком случае, при участии соответствующих командующих войсками фронтов. Утвержденное Ставкой и ЦК партии, решение и план операции становились законом, и Генштабу было сравнительно легко вести всю организационную работу по подготовке и проведению операции.

«Нередко бывало, что решение на крупную операцию состоялось, а в дальнейшем ход её по нескольку раз рассматривался на Политбюро и в Ставке. Так происходило при проведении Сталинградской операции, Курской битвы, при освобождении Украины, Белоруссии и т. д. А ход Берлинской операции рассматривался Политбюро ЦК и Ставкой почти ежедневно. <…> Как только народное хозяйство увеличило выпуск военной продукции достаточного уровня, Ставка и Генштаб планировали операции строго на основе учёта реальных возможностей производства. Наши же запросы на операции являлись просто колоссальными. Известно, что на решение задачи освобождения Белоруссии потребовалось войскам 1,5 млн. тонн грузов».

12 апреля 1944 г.: постановление ГКО «о работе командования и штаба Западного фронта» было вызвано заминкой начавшегося ещё осенью 1943 года операции освобождения Белоруссии. В результате выполнения этого постановления Западный фронт был разделён на два – 2-й и 3-й Белорусские фронты. Белорусский фронт под командованием К. К. Рокоссовского переименовывался в 1-й Белорусский. В конце апреля 1944 года было окончательно принято решение о мощном летнем наступлении с сильными последовательными ударами по врагу на различных участках фронта. Выработанный военно-стратегический план на лето 1944 года был гибок и отличался глубиной замысла. Советские войска научились бить врага наверняка, обладали непревзойдёнными морально-боевыми качествами, высоким уровнем военного искусства. Советское Верховное Главнокомандование было убеждено, что разгром белорусской и львовской группировок противника создаст благоприятные условия на направлении в Румынию, Болгарию, Югославию, а также в Венгрию, Австрию, Чехословакию.

* * *

Существенное значение для снижения потерь личного состава советский войск в наступательных действиях в 1944-45 годах должен был сделан акцент на повышение роли артиллерийского наступления.

Оснащенная новой, более совершенной боевой техникой Советская артиллерия («бог войны» в сталинском выпажении) представляла грозную силу. В ней происходило формирование корпусных артиллерийских бригад, началось формирование миномётных бригад по 48 миномётов калибра 100 миллиметров в каждой. В результате организационных мероприятий количество артиллерийских бригад в Красной Армии к началу 1945 года увеличилась по сравнению с январём 1944 года более чем в 2 раза. В декабре 1944 года утверждаются новые штаты Гвардейской стрелковой дивизии, в которой наряду с увеличением численности личного состава почти на 25% произошло коренное преобразование в артиллерийском оснащении. Так вместо одного артиллерийского полка в её штатную структуру вводится артиллерийская бригада из трёх полков, а таже отдельные самоходно-артиллерийский – и зенитно-артиллерийский дивизионы. На этот штат дивизии переводилось постепенно в течение 1945 года, вместе с переходом армий полностью на корпусную организацию.

* * *

С приближением окончания войны, и принципиальным изменением задач, отмечал А. М Василевский в книге «Дело всей жизни», сталинская Система управления войной была оптимизирована с изменением её кадровой структуры и расширением прав высшего звена этой системы.

«До июля 1944 года функция представительства Ставки оставалась неизменной. Ни Георгий Константинович Жуков, как заместитель Верховного Главнокомандующего, ни я, как начальник Генерального Штаба и заместитель Наркома обороны, ни тем более другие представители Ставки не имели права принимать в ходе операции какое-либо новое принципиальное решение, проводить его в жизнь без санкции Верховного Главнокомандующего. И, более того, если Представитель Ставки видел необходимость усилить войсками один фронт за счёт другого, даже, если речь шла всего об одной дивизии, он не мог этого сделать без разрешения Верховного Главнокомандующего. Представитель Ставки самостоятельно не мог изменить и установленные Ставкой разграничительные линии между фронтами.

ИЗМЕНЕНИЯ В ФУНКЦИЯХ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ СТАВКИ произошли в период Белорусской операции, когда Ставка поручила Г. К. Жукову не только координировать действия 2-го и 1-го Белорусских и 1-го Украинского фронтов, но и руководить ими, а мне то же самое было поручено в отношении войск 3-го Белорусского, 2-го и 1-го Прибалтийских фронтов. В связи с этим объём наших обязанностей, как Представителей Ставки, а вместе с тем и – ответственность, значительно возросли. Теперь представитель Ставки просто приказывал провести необходимую переброску войск, и приказ выполнялся. Расширение функций Представителей Ставки повысило конкретность и оперативность стратегического руководства войсками».

К сказанному нужно добавить, что с 17 февраля 1945 года, когда советско-германский фронт переместился в Европу, постановлением ГКО состав Ставки Верховного Главнокомандования был изменён в связи с заключительными военно-политическими задачами. В неё вошли: И. В. Сталин, его заместители Г. К. Жуков, А. М. Василевского, Начальник Генштаба А. И. Антонов, а также Н. А. Булганин и командующий ВМФ Н. Г. Кузнецов. Ясно, что с этих пор ответственность за планирование операций в новых условиях легла на плечи первых четырёх членов Ставки, включая нового Начальника Генштаба А.И. Антонова, сменившего в 1944 году на этом посту Василевского, вступившего в командование 3-м Белорусским фронтом после гибели при освобождении Белоруссии Черняховского Ивана Даниловича. Следует, заметить, что никто кроме А. М. Василевского и Г. К. Жукова предоставленным расширением возможностей не пользовался.

С учётом завершающегося этапа Великой Отечественной войны Алексей Михайлович Василевский в своём труде дал свою оценку вклада Верховного Главнокомандующего в успех советских стратегических наступательных операций и сравнил их с германскими с точки зрения военного искусства:

«Думаю, Сталин в период стратегического наступления Советских Вооруженных Сил проявил все основные качества советского полководца. Он умело руководил действиями фронтов, и всё советское военное искусство за годы войны показало силу, творческий характер, было значительно выше, чем военное искусство хвалёной на Западе немецко-фашистской военной школы».

* * *

Почти все, даже самые отчаянные, сталинисты не прощают в облике Сталина его самого большого изъяна, граничащего с элементарным простодушием – неумение распознавать в своих избранниках хамелеонов с «двойным дном», тайными помыслами, их истинную сущность. Этот недостаток погубил не только его самого, но и то великое дело, ради которого он, собственно, и жил. Здесь не место подробно исследовать эту критически важную комплексную проблему – остановимся лишь на одном, связанном с ней важном фрагменте в теме нашего изложения.

Возвеличивание Г. К. Жукова до «Маршала Победы», «всенародной» легенды, произошло из-за неполноценного сталинского представления об этом успешном полководце с недопустимыми моральными недостатками (не страдай Иосиф Виссарионович подобной личной неразборчивостью, всегда в его сознании уступавшей деловым качествам), не пользовались бы его доверчивостью такие, как Н. Хрущёв, В. Кулик, К. Ворошилов, Г. Жуков. Роковая ошибка с доверием последнему проявилась в завершающем аккорде Великой Отечественной войны, а после её окончания – была наконец в полной мере осознана самим Иосифом Виссарионовичем (и вы очередной раз прощённая). Но с его смертью эта ошибка разрослась до фатальной для страны и в целом для Советского социализма. В «осиротевшей» стране с потерянным безоговорочным верховным авторитетом, самым популярным в народе выглядел дутый «маршал победы» с его нулевым государственно-политическим кругозором, ненавидевший всё политическое окружение Сталина, и особенно люто – В. М. Молотова. Самым же близким к Георгию Константиновичу Жукову по корысти и нечистоплотной нравственности оказался расчётливо- изворотливый опытный и жестокий, давно втёршийся в доверие к Сталину, партократ Н. Хрущёв, которого на беду СССР и привёл к власти тщеславный маршал Жуков.

Берлинская операция трёх фронтов с 16 апреля по 8 мая 1945 года проводилась при попытке англо-американских войск опередить (на их пути немцы в несколько раз ослабили оборону) нас в наступлении на Берлин. Советская армия находилась в 60 км от него, а части передовых войск союзников – вышли на реку Эльба в 100 км от столицы Германии. Целью 1-го Белорусского фронта было овладение Берлином с достижением там безоговорочной капитуляции Германии и уж потом – демонстративное братание («мы пахали») с войсками союзников на Эльбе.

Остальные два фронта: 1-й Украинский (командующий маршал И. С. Конев) и 2-й Белорусский – (маршал К. К. Рокоссовский) обеспечивали изоляцию главного наступления – войск 1-го белорусского фронта (маршал Г. К. Жуков) отсекающими ударами – южнее Берлина (Конев) и севернее его – (Рокоссовский). В связи с крупной перегруппировкой сил по решению И. В. Сталина [не хотел, чтобы Берлин брал урождённый поляк Рокоссовский] из-за конъюнктурной смены командующих 1-м и 2-м белорусскими фронтами операция началась на 4 дня позже (20 апреля). Столицу Германии должен был взять русский полководец Жуков. Всей Берлинской операцией Верховный Главнокомандующий руководил сам (на что Жуков, ревностно отреагировал: «Хочет войти в историю победителем Войны»). В ночь с 8 на 9 мая 1945 года под Берлином, в Карлсхорте, фельдмаршал Кейтель подписал Акт о безоговорочной капитуляции вооружённых сил фашистской Германии трём странам союзной антигитлеровской коалиции – от имени Советского Союза этот документ подписал маршал Г. К. Жуков, возглавивший затем мощную группировку советских войск в Восточной зоне оккупации Германии. ЭТО БЫЛ ПОСЛЕДНИЙ ВЗЛЁТ «МАРШАЛА ПОБЕДЫ».

Знаменитый ПАРАД ПОБЕДЫ на Красной площади 24 июня 1945 года принимал Жуков на белом коне, … пониженный 10 дней назад по инициативе Высшего военного совета до «рядоаого» командующего Военным округом.

Хорошо известны два острых момента взаимоотношений Жукова со Сталиным. В обоих, как под копирку, прослеживается одинаковый приём казуистики Григория Константиновича в его пересказах с подменой их сути собственным лукавым возвеличиванием. С первым моментом (снятие Сталиным Жукова с должности Начальника Генштаба в 1941 году) вы уже знакомы. Второй – это заседание Высшего военного совета 1 июня 1946 года с участием обвиняемого Г. К. Жукова.

Из версии Жукова его беседы с Симоновым "...Я был предупрежден, что назавтра назначено заседание Высшего военного совета. <…> На заседание были приглашены маршалы Советского Союза и некоторые маршалы родов войск. Генерал Штеменко занял стол секретаря Совета. Сталин почему-то опаздывал. Наконец он появился. Хмурый, в довоенном френче <…> Затем он положил на стол папку и глухим голосом сказал: «Товарищ Штеменко, прочитайте, пожалуйста, нам эти документы. <…> То были показания находившегося в застенках Берии бывшего члена Военного совета 1-го Белорусского фронта К. Ф. Телегина и бывшего командующего ВВС Советской Армии Главного маршала авиации А. А. Новикова. Суть их была однозначна: маршал Жуков возглавляет заговор с целью осуществления в стране военного переворота. Всего в деле фигурировало 75 человек — из них 74 были уже арестованы. Последним в списке был я. После прочтения показаний Телегина и Новикова в зале воцарилась гнетущая тишина. Сталин предложил высказывать мнение по существу обвинений в мой адрес. Выступили поочередно члены Политбюро ЦК партии Маленков и Молотов. Оба убеждали в моей вине. Однако для доказательств не привели каких-либо новых фактов, повторив лишь то, что указывалось в показаниях Телегина и Новикова. Потом выступили маршалы Конев, Василевский и Рокоссовский. Они говорили о некоторых недостатках моего характера и допущенных ошибках в работе. В то же время в их словах прозвучало убеждение в том, что я не могу быть заговорщиком.

Сталин никого не перебивал. <…> Затем подошел ко мне, спросил:
— А что вы, товарищ Жуков, можете нам сказать?

Я посмотрел удивленно и твердым голосом ответил:

— Мне, товарищ Сталин, не в чем оправдываться, я всегда честно служил партии и нашей Родине. Ни к какому заговору не
причастен. Очень прошу вас разобраться в том, при каких обстоятельствах были получены показания от Телегина и Новикова. Я хорошо знаю этих людей, мне приходилось с ними работать в суровых условиях войны, а потому глубоко убежден в том, что кто-то их принудил написать неправду.

Сталин спокойно выслушал, внимательно посмотрел мне в глаза и затем сказал:

— А все-таки вам, товарищ Жуков, придется на некоторое время покинуть Москву.

Я ответил, что готов выполнить свой солдатский долг там, где прикажут партия и правительство…"

Автор статьи задаётся вопросом, зачем Жукову понадобилось искажать происходившее на Высшем военном Совете, придумывая фантастические факты: "… маршал Жуков возглавляет заговор с целью осуществления в стране военного переворота", приплетать показания Телегина, о деле, в котором "фигурировало 75 человек — из них 74 были уже арестованы и несколько месяцев находились под следствием. Последним в списке был я."

Не потому ли Георгий Константинович был обижен на ряд сотоварищей в маршальских погонах: Конева, Рокоссовского, Голикова, Голованова, адмирала Кузнецова и других.

Реально на Высшем военном совете 1 июня рассматривалось заявление в правительство, в котором бывший командующий ВВС Новиков сообщал о фактах недостойного и вредного поведения со стороны маршала Жукова по отношению к правительству и Верховному Главнокомандованию. Было установлено, что маршал Жуков, несмотря на созданное ему высокое положение, считал себя обиженным, <…>утеряв всякую скромность, и будучи увлечен чувством личной амбиции, считал, что его заслуги недостаточно оценены, приписывая при этом себе, в разговорах с подчиненными, разработку и проведение всех основных операций Великой Отечественной войны, включая и те, к которым он не имел никакого отношения.

Будучи назначен главнокомандующим сухопутными войсками, маршал Жуков в кругу близких ему людей продолжал высказывать своё несогласие с решениями правительства, а некоторые мероприятия по укреплению сухопутных войск, расценивал не с точки зрения интересов обороны Родины, а как направленные на ущемление его, Жукова, личности. Заседание подчеркнуло, что вопреки заявлениям маршала Жукова, «все без исключения значительные операции Отечественной войны, равно как планы их обеспечения, обсуждались и принимались на совместных заседаниях ГКО и членов Ставки в присутствии командующих фронтами и главных сотрудников Генштаба»; были приведены примеры «присвоения» Жуковым «чужих» военных заслуг, и тут же особо был сделан вывод; признавая заслуги Жукова при взятии Берлина, нельзя отрицать, как он это делает, что без ударов с юга войск маршала Конева и – с севера войск маршала Рокоссовского Берлин не был бы окружен и взят в тот срок, когда это произошло».

Под конец заседании военного совета маршал Жуков заявил, что он действительно допустил серьезные ошибки, что у него появилось зазнайство, и он, конечно, не может оставаться на посту главкома сухопутных войск и постарается ликвидировать свои ошибки на другом месте работы.
Высший военный совет единодушно признал поведение маршала Жукова, вредным и несовместимым с занимаемым им положением и, исходя из этого, решил просить Совет Министров об освобождении его от должности главнокомандующего сухопутными войсками. Совет Министров принял решение об освобождении маршала Жукова от занимаемых им постов и назначил его командующим войсками Одесского военного округа.

* * *

Самым удивительным в «Воспоминаниях» советского Начальника Генерального Штаба, казалось бы, сжившегося со Сталиным, как «бойцы в одном окопе», его «а́льтер э́го», будучи исключительно наблюдательным и неравнодушно изучивший И. В. Сталина, глубже и детальней, чем некоторые из старых друзей вождя, явился тот факт, что Алексею Михайловичу, оказалось нечего сказать о ЛИЧНОЙ ЖИЗНИ СТАЛИНА. Это ли не свидетельство того, что у Сталина просто не было личной жизни в её обычном человеческом понимании. И не только в войну. Она (личная жизнь Сталина), как у сиамским близнецов, слилась неразрывно со страной, с советским народом, за которую он нёс полную ответственность. И за такую беззаветную преданность Родине обманутые потомки с их подлые поводыри ритуально казнили память о нём, его заслугах и делах, и совершили контрольный выстрел, как теперь выясняется, в созданную им СОЦИАЛИСТИЧЕСКУЮ ПЕРСПЕКТИВУ ЕВРАЗИЙСКОЙ РОССИИ.

«О личной жизни Сталина мне писать почти что нечего. Да, видимо, это и не имеет значения. По моим наблюдениям, у Сталина мало оставалось времени для отдыха и культурных развлечений (кроме своей любимой личной библиотеки, ВА), если не считать эпизодических посещений им театра (Сталин дружил и высоко ценил знаменитого тенора Большого театра Ивана Козловского, ВА) и просмотра кино («Волга-Волга», Г. Александрова, 1938 – любимый фильм Иосифа Виссарионовича, ВА). Сталин вёл жизнь человека, целиком занятого государственными делами.

После того, как советские войска освободили Минск, Сталин был в прекрасном, приподнятом настроении. Как-то в один из вечеров он пригласил к себе на квартиру группу военачальников, чтобы отметить такое большое событие. На приём к И.В. Сталину С.М. Будённый пришёл с баяном, и это создало непринуждённую праздничную обстановку. Сталин первым положил начало откровенности и дружественности в отношениях между присутствующими. Произносились тосты, пели, кое-кто плясал. Сталин с удовольствием смотрел на пляшущих, подбадривал, а потом всех обнимал и некоторых даже целовал. За время неудач советских войск он много выстрадал, сейчас же был глубоко удовлетворён ходом военных действий на фронтах и не хотел скрывать своих чувств».

В нашей жизни при всех после Сталина правителях СССР и России, никого из которых нельзя назвать даже тенью Сталина, гложет вопрос, почему многим,удивительно мало знающим (тем более, понимающим) Сталина, до сегодняшнего дня, так бездушно легко «обгаживать» его, прославленное военным поколением имя, буквально со сладострастием, захлёбываясь последними ругательствами в его адрес. Возможно потому, что в бытии Сталина личная жизнь была полностью растворена в его гигантской стройке советского социализма, а потому, как бы ни для кого и не существовала. А затем, после его смерти, оказалось, что его детище – Советский социализм, личные интересы и потребности были по христиански столь праведно непритязательны, что у самодовольно жадного мещанства («хлеба и зрелищ») кроме презрения и ненависти к этому безродному «маткховари», на самом деле – строителю их будущности на многие десятилетия вперёд, ничем в их, воистину НИЩЕЙ душе не находили другого отклика.

С другого, официального направления упорного антисталинизма, семидесятилетняя твердолобая государственная пропаганда выработала гнетущий, пугающий обывательское мещанство, психологический рефлекс: гипнотически бояться не понятной ему силы властного, воздействия вождя, которое оно (мещанство) воспринимает лишь по смутным, вдолбленным ему в головы слухам и кухонным сплетням. Ему (мещанству) не по себе от того, что в каждом действии/поступке вождя – безошибочная, буквально волшебные, правильность и удача. Известный умный кинорежиссёр К. Шахназаров для оценки Сталина вообще предложил использовать древнюю формулу: «Победителей не судят!». Да, тяжёлый, надрывный характер, но всегда как магнитная стрелка, поворачивающийся в пользу государственного дела, в пользу народа. Разве у Ивана Грозного, Петра Первого, любого другого государственного преобразователя был другой характер!? Ангельский, покладистый характер имел последний русский Император Николай II.

Что интересно, при этом, никто из мировых признанных авторитетов, не ангажированных зарубежных современников Иосифа Сталина не сказал ни единого осуждающего его слова. Восхищений – сколько угодно. Речь идёт о Культе человека, никогда себя не выпячивавшего. Как подчеркнул А. М. Василевский:

«Сталин, насколько я мог его наблюдать, никогда не говорил о своих заслугах. Во всяком случае, мне этого не приходилось слышать. Звание Героя Советского Союза и звание Генералиссимуса ему было присвоено по письменному представлению в Политбюро ЦК партии командующих фронтами. И наград у него имелось меньше, чем у командующих фронтами и армиями».

Свою книгу завершу созвучными мыслями классика российской политической науки С. Г. Кара-Мурзы из его фундаментального труда «ДЕМОНТАЖ НАРОДА»:

«Конечно, разрушение памяти о советском периоде сильнее всего бросалась в глаза потому, что людей не мог не удивлять тот факт, что они каким-то образом забыли черты своей собственной жизни, жизни своего поколения. Но в действительности разрушалась историческая память на очень большую глубину – память не поколения, а народа.

Советское государство оставило нам ценный опыт формирования гражданской национальной идентичности сила, которой была проверена в Великой Отечественной войне. Чем дольше нынешнее государство будет игнорировать этот опыт, тем дольше продолжится нынешний разрушающую страну и народ кризис. Сегодня даже совершенно чуждый апологетике СССР аналитик [И. К. Лавровский, ВА] пишет о предвоенных годах: “Нужен был долговременный символ, понятный народу. Таким символом к началу Второй мировой войны снова стала страна, держава, империя. Сталин отказался от интернационализма в пользу державности и стал самым могущественным русским императором в истории. Надеюсь, ни у кого не повернется язык назвать его императором грузинским. Он такой же грузин как Екатерина 2 – немка, Пушкин – эфиоп“».

[Сергей Кара-Мурза. Политический бестселлер. «Демонтаж народа». Москва «Алгоритм». С.687, 2007].

В. Афинов.

Декабрь 2020 года.