«Я очень боялась черных тарелок радио. Перед бомбежкой всегда говорили: «Внимание, начинается бомбежка!», а по окончании говорили «Отбой! Отбой!» - рассказывает Сачкова Мария Яковлевна, 1935 года рождения, уроженка города Горького, поселка Малышево (находился в 5 километрах от центра Автозавода).
Мария Яковлевна является моей бабушкой , поэтому история и судьба героини стала для меня поистине близкой и родной.
Когда началась война, Марии Яковлевне было 6 лет. Сейчас моим воспитанникам 12 лет, а это значит, что свое детство они бы провели в голоде, нужде и холоде.
Всего в семье было 12 детей, двое из них ушли на фронт. Бабушка вспоминает: «Помню, как провожали на фронт старшего брата Виктора. Все ездили за хлебом, за мукой далеко в деревню. Мама все, что было в доме, обменивала на муку. Виктора призвали, мама напекла лепешек, собрала мешочек, но брата вернули. Мама уехала за мукой и во второй раз Витю забрали. А дома ничего не было из еды и ему пришлось идти с пустым вещмешком. Я, Рита (сестра), папа и Павлик (брат) отправили его на фронт. Мама по возвращению домой долго плакала, что сын ушел голодный, и попросила меня бежать вслед за ним и дать ему хлеба с собой. Брат воевал в Польше, подвозил боеприпасы на фронты. Вернулся с войны без единого ранения».
Война пришла в город Горький в конце лета - начале осени. Начали бомбить Автозавод. Особенно досталось улице Старых Производственников, Монастырке, поселку Гнилицы, где был аэродром. Много было сброшено бомб, но они уже не разрывались, а находили в них только записки «Чем можем, тем поможем» - это наши военнопленные писали. А Малышево было посередине между Автозаводом и аэропортом. Но и в поселке много людей погибло, а от домов одни воронки остались, но вся семья Марии Яковлевны осталась жива.
«Один дом наших соседей, Верухин дом – так его называли в деревне, во время бомбежки похоронил под собой всю семью, которая залезла в погреб. За нашим домом было болото и нам повезло, что к нам кинули только небольшую «зажигалку» и попала она в болото, задев нашу баню, за которой стоял отец. Тем самым мы и спаслись. Если бы не баня и болото, то отец бы погиб» - говорит Мария Яковлевна, показывая фотографию дома.
«Много было детей моего возраста. Я зашла к своей соседской подружке Нинке и позвала ее гулять, у них под окном была большая лавочка, на ней всегда отдыхали женщины после трудового дня. И я встала на лавочку и кричу: «Нинка, пойдем гулять!». И только я крикнула, как из-за их дома пролетел немецкий самолет с черными крестами. Я только успела добежать до своего дома, через маленькую дорожку, как весь Автозавод уже был в дыму и огне. И это было днем. А две недели подряд бомбили нас каждую ночь без перерыва. Мы уже настолько привыкли к бомбежке, что сидим ночью, а мама дала нам иконки, мы приложили их к сердцу и молились. Когда бомбили, было светло, как днем. Самолеты, помимо бомб, еще и факелы бросали, освещали прожекторами землю, и все мы были у них как на ладони для бомб. Вот под таким страхом и жили» - в это время Мария Яковлевна украдкой смахивает слезу с морщинистой щеки и, собравшись духом, продолжает рассказ.
Война шла, в 1943 году Маша пошла в школу, которая была в трех домах от нее. Было два здания у школы, в одном были только первоклашки, второклашки - маленькие, в другом постарше. Школа была только начальная до 4 класса. А потом все ходили в школу в поселке Стригино (4 километра от поселка Малышево), где сейчас находится лыжная база. Во время войны в школе ученикам давали маленькие плюшечки каждому, размером меньше ладони ребенка. «Учительница в школе сказала каждому принести по салфеточке из ткани, чтобы класть туда плюшечку. Как мы были рады! Каждую крошечку мы собирали себе. Это было великое дело!» - говорит Мария Яковлевна, показывая нам на руку: «В войну ели все что можно. Картофельные очистки не выкидывали, а ели. А мама их еще и высушивала и перетирала, а потом пекла нам лепешки. Я из них не очень любила лепешки. А любила из ляли – оставшейся с прошлого года картошки, которую весной перекапывали. Шли мы на пригородные поля (это поля, принадлежащие городу), землю перекапывали и находили сгнившую картошку. Лепешки были синие и страшные на вид, но мы их ели от души. По сути это один крахмал. Всю траву ели летом. Только щавель появлялся из-под земли, мы его ели, в чай бросали. Потом крыжовничек шел, тоже пили чай из него».
Во время рассказа мы переглядывались и понимали, что никто сейчас такое не ест, а тем более дети. Тем яснее становилось для меня мужество и стойкость духа маленького ребенка на войне. Каждый из нас задавался вопросом: «А смог бы так сделать я?» - ответ повисал в воздухе.
Мария Яковлевна уверено говорила, что это им еще было полегче, «повезло»: у них был огород. С лета семья запасалась картошкой, морковью, капустой, свеклой. В деревянном огромном корыте тяпками солили капусту на зиму. «Вот бывало зимой мама говорит папе: «Яков, вставай, достань из погреба капусты». Он принесет, мама наварит картошки. Больше ничего на столе не было, даже маленького кусочка хлеба».
Вы заметили, что почти сквозным словом через весь рассказ идет слово Хлеб? Мария Яковлевна ни разу не говорила про молоко, мясо, а уж тем более сладости и конфеты. Хлеб – вот самое вкусное и долгожданное на войне, это символ жизни и возможности жить.
Отец маленькой Маши работал на литейном производстве на Автозаводе. Он всегда приносил домой кусочек хлеба. «А от хлеба пахло пережененным торфом, металлом, а все равно хорошо было съесть! Когда мой брат Павлик стал работать в 466 цехе, эвакуированном из Ленинграда на Автозавод, где делали пропеллеры для самолетов, ему давали килограммную карточку на хлеб. Но с завода он почти не выходил никогда: там работали по 24 часа, пару часов спали рядом с рабочим местом и снова становились на работу, а карточки семье отдавали. Брату дали премию за хорошую работу - кожаную куртку и кожаные штаны. Красивый был костюм! Но мама их обменяла на муку, потому что есть было нечего» - Мария Яковлевна вспоминает со слезами на глазах, потому что из всей большой семьи братьев и сестер сейчас осталась она одна: страшно терять родных и близких. Вся война в этом прошла: в городе, холоде, страхе.
Взрослые парни, как брат Павел (1927 года рождения), ходили собирать парашюты. Брат приносил их домой, и мама шила платья и красила их в желтый цвет. Они были из белого щелка. Шелк был плотный, но легкий и сестры ходили самые нарядные по деревне.
Сестра Рита в 14 лет устроилась курьером на завод, на фронт не брали в таком возрасте. Мама всегда просила сестру: «Рита, поди, сбегай в цех, узнай, жив ли Павлик!» И вот она побежит. Ее в цеху уже все знали и передавали известия о брате, потому что увидеть его не было возможности. Цех был закрытый. Приходит домой и говорит «Жив! Жив!».
Все кто был по брони, работали в заводе. А там столько народу каждый день умирало! «Мы еще были глупые по 6-7 лет. Нас много было, летним утром бегали на Молочную (небольшой поселок в километре от Малышева) на кладбище смотреть, как привозят мертвых людей. Целыми машинами привозили: тела были страшные, черные, обгоревшие, их сбрасывали всех в одну братскую могилу. Не было уже ни сил, ни времени хранить. Помню женщину одну на кладбище: она так горько плакала и убивалась - искала своего мужа, но я не знаю: нашла она или нет. А еще утром смотрим: летит самолет, и бежали осколки собирать. Мама меня ругала: «Мань, ну ведь последнее платье на тебе! В чем ходить то будешь? Осколки платье порвут, дома сидеть будешь!». Я даже не знаю - зачем мы собирали осколки, наверное, просто дети были, играли во что было. Мы даже знали звук самолета и звук бомбы» - Мария Яковлевна немного останавливается, чтобы перевести дух, будто совсем недавно это произошло, и она до сих пор видит картинку дома и слышит звук сирен.
«Вот помню: сбили самолет, и вели пленного летчика по деревне, а все жители и кидали в него камни и ругали. А уж когда начали гнать немцев из России, у нас в Горьком появилось много пленных, которых использовали в качестве рабочей силы. Они группами ходили по Малышеву и рвали крапиву, чтобы варить себе щи. У многих немцев были украшения или кольца, они обменивали это у местных на еду, потому что есть им было нечего, а мы тоже понимали, что не все они по доброй воле воевали и давали им еду, а полученные украшения меняли сами на муку и хлеб» - говорит Мария Яковлевна и добавляет: «Вы, ребята, помните, что человек должен всегда оставаться человеком!»
Сосед Арсентий Гаранин обкатывал танки. Сад маленькой Маши был напротив дома и там росла ранетка (яблоня с мелкими плодами), яблоня в цвету стояла. И вот ночью стали бомбить Автозавод и Арсентий решил спрятать танк под яблоней, чтобы его не заметили немцы. Мама Маши, когда увидела танк, упала и побелела вся: «Арсентий, ты что, совсем с ума сошел? Танк! Под яблоней у нас в саду! Да если его немцы увидят нас с землей сравняют и места не останется! Куда хочешь его увози, а чтобы здесь его не было!». Арсентий танк увез, а семья спаслась от неминуемой гибели.
В военное время в поселке всех «била» малярия. «Это очень страшно! Помню, мама очень заболела, ее сильно лихорадило. Она попросила меня: «Манька, сбегай к цыганке Сашке! Попроси чаю. Чаю горячего очень хочется! Он спасет меня!». А чая-то у нас вообще не было. Жила одна цыганка в деревне. Она всегда ходила по поселку и ей все чего-нибудь давали, у нее еще две дочери и парень были. Вот я и побежала к этой цыганке Сашке. Прибежала, говорю: «Дайте, пожалуйста, немножечко маме чая, уж больно сильно она болеет, лихорадит ее - просит чая!». Цыганка нас хорошо знала и уважала, мама ей помогала. Цыганка сразу чай нашла и отсыпала мне немножко. Я прибежала домой, заварила маме крепкий и горячий чай и мама правда стала выздоравливать. Будто кто-то подсказал ей с чаем» - говорит сквозь слезы Мария Яковлевна. Видно, как она переживает, и старое чувство страха подкатывает к горлу.
Всю избу не чем было отапливать, дров не было. Переднюю комнату не отапливали - не хватало дров, жили только в задней. В тихую ходили в лес по пояс в снегу. Деревья тихонько нарубали и прятали, потому что за это штрафовали и наказывали. По деревне ходил милиционер с одним человеком. Этот человек был очень злой. Пытался всех наказать и комиссовать на фронт без разбору. Люди много от него натерпелись.
После войны не сладко жилось. Были карточки на всё. А карточки отменили, так и не знали где хлеба купить. Везде очереди страшные. «Помню с Ритой стояли у булочной (рядом с больницей № 21 Автозаводского района) больше 3 часов, милиция охраняла порядок. Все-таки нам досталось хлеба. Дома мама говорит: «Ну, давайте есть, раз принесли! Молодцы!». А мы уже настолько устали и вымотались, что только лежать хотели» - смеется бабушка, но я вижу в ней маленькую и стойкую девочку, которая перенесла столько трудностей и забот!
Ее последние слова стали для меня девизом всей истории, символом высокого признания и уважения ко всем детям войны: «Я никому-никому и никогда не пожелаю испытать то, что мы вынесли! Пусть у детей будет детство!»