Чтобы попасть в Унже-Павинск, надо сесть в Таборах на катер "Заря". Катер ходит три раза в неделю. Понедельник, среда, пятница - в 4 часа, днём. В прошлом году ходил только раз в неделю. А если год засушливый, Тавда мельчает, так и вовсе не будет катера. Зимой, как я поняла, в Унже-Павинск попадают со школьным автобусом. В понедельник он детей отвозит в Таборы, в пятницу привозит. То есть, в понедельник, когда он возвращается пустой, и в пятницу, когда он едет с детьми, можно добраться до деревни. Осенью и весной - труба с дорогами.
Унже-Павинск стоит на крутом берегу Тавды. Мы добрались в эту глушь, чтобы собирать фольклор самоходов.
Самоходы - так называли и называют себя до сих пор белорусские крестьяне, которые шли в Сибирь и на Урал в поисках лучшей жизни. В начале 20 века эти люди пришли сюда, чтобы начинать новую жизнь. Столыпин сказал: идите в Сибирь, берите землю кому сколько надо. Пришли и взяли. Взяли, да всё не ту, болотистую. Не успели они как следует на этой земле прижиться, обработать её по-хорошему, тут тебе и революция. Отобрали и их.
С тех пор в уральской глуши живут белоруссы. Всю дорогу они жили бедно. Говорят, челдоны в кожаной обуви ходили, а мы в лаптях. Челдоны были богаче.
Челдоны - так тут называют русских. Впрочем, кто как. Кто-то так называет вогулов (манси). Челдонами (которые вогулы) пугали детей. Говорили: у челдонов бабы курят, у челдонов ножи на поясе висят, челдоны в шкурах ходят.
На следующий день бабушек записывали. У нас и вправду была мини-студия звукозаписи. Два микрофона, мини-диски, фигня эта с вертушками, которыми звук регулируется, диктофон цифровой. Для деревни это было событие, конечно. Постоянно приходили мужики какие-то, ухмылялись: артисты! И ты, что ли, артист? – так они говорили старичкам, которых мы позвали играть на гармошке. Бабушки чувствовали себя скованно. Чтобы регулировать громкость разговоров за дверью библиотеки (где мы записывали), я ушла на улицу. Сидела на крылечке, как-то уговаривала старичков потише, что ли.
После обеда мы разбрелись снова по бабушкам. Я пошла к фельдшеру, поговорить. Она работает в Унже-Павинске уже 54 года! Угощала меня самогонкой и говорила: пей, это на молоке. Она гонит самогонку на сыворотке молочной.
В экспедиции мне запомнилась такая купальская песня:
Как па житу
Как па житу луны ходят
Луны ходят.
Коло житу
Коло житу девки ходят,
Девки ходят.
Девки ходят, цветочки врут. Веночки вьют. Старшим девкам па веночку, Младшим девкам па цветочку. Старши девки замуж пОйдут, Младши девки гулять будут. Старши девки за люлечку, Младши девки за гулечку. Старши девки люли, люли. Младши девки гули, гули.
Самая моя любимая песня в экспедиции. Очень красивая.
Спустя какое-то время после экспедиции я написала сказку. Вот она:
Юрочкины обиды, зёрна.
Юрья, встань рано.
Юрья, иди в поле.
Юрья, возьми ключи.
Юрья, отомкни землю.
Юрья, пусти росу.
Народная песня самоходов.
Никогда, никогда не надо грубить Юрочке. Все знают об этом, но придётся напомнить. А то найдётся однажды утром дед Рататуй, который обгонит Юрочку у колодца, стукнет его ведром. А на обратном пути обольёт и проворчит: «Чего расшаперился, порося?!», с силой наступит на ногу. Все знают, что после этого у Юры испортится настроение, причём беспросветно.
От этого Юрочка станет хуже видеть. Почти наугад пойдёт он к бабушке, потому что только она умеет сказать такие слова, что Юрочка взглянет на мир веселее.
По дороге полуслепой Юрочка встретит табун лошадей, тоже хорошее средство, если тяжело на душе. Но у пастуха Рамира тоже будет неважнецкое настроение, он будет кричать и громко щёлкать кнутом, так что лошади побегут от него кто во что горазд. А любимец Юрочки, жеребец Сапожок, собьёт прохожего с ног. От этого зрение падает катастрофически, общеизвестный факт. Так будет и с Юрочкой.
Каким-то чудом Юра доберётся до бабушки. Он чуть не свалится в чей-то колодец. Пойдёт, вытянув перед собой руки, хромая, натыкаясь на деревья. Он будет останавливаться и спрашивать, далеко ли ещё бабушкин дом. И не всегда дождётся ответа. Кое-кто сердито скажет, что шутки шутить теперь не время. Некоторые развернут его в другую сторону, так что до своей бабушки он доберётся только к вечеру – голодный, хромой, почти ослепший.
Когда же Юрочка войдёт в сени, то поймёт – здесь его не ждут. В избе окажется, наверное, полдеревни. И, конечно, дед Рататуй, все мы помним его высокий блеющий голос, его лицо, обращённое вверх во время пения. В доме будут шуметь, печь пироги. Юрочка развернётся, но идти к себе не решится – снова ступать наугад, да ещё ночью, когда на улице ни души, никто не поможет. Сядет на крыльце, прислонится спиной к столбу. Одну ногу положит на крылечко, другой будет над землёй покачивать.
- Ну, только попробуйте спеть про меня, ни за что не буду слушать, только попросите ещё раз, - подумает Юрочка, а сам всё-таки будет ждать этой песни.
Сначала в избе все будут шуметь, смеяться, потом затихнут. И тут начнутся песни. Жаль, что Юра в этот момент не увидит односельчан – тут будет на что посмотреть. Если кто-то не попадёт в тот день к Юриной бабушке, легко могут представить, как Рататуй поднимет голову вверх, прикроет глаза, запоёт стоя. Его соседи – бабка Лукерья и старик Лукомор - тоже будут стоять, но при этом сцепившись друг с другом кончиками пальцев, будто маленькие. Цыганка Соня хорошо знает музыку и слова, но сильно выделяться ей не дадут, она то и дело станет порываться перейти на «Цыганочку» или на «Мой костёр», смотря по настроению песни. Её будет одёргивать Василина Андреевна, поправлять и вести мелодию. Все будут слушать её.
Сначала пение пойдёт вразброд, резко выделится Рататуй, даже иногда будет повизгивать, кто-то начнёт вскрикивать, не без этого. Но постепенно голоса сровняются, поющие станут слушать друг друга. Погаснут все окна, деревня заснёт. Юрочка будет сидеть на крыльце, не видя ничего вокруг. Он всё ещё будет дуться на Рататуя, на Сапожка, на бабушку, которая могла бы догадаться и выйти встречать его. Юре покажется, что сидит он не на краешке крылечка, а на краю глубокого оврага, обрыва. И стоит ему сделать движение вбок, как он тут же сорвётся и полетит. А лететь будет долго, целую вечность, трудно представить, как лететь год, а уж вечность... Юрочке покажется, нога висит не над землёй, а где-то в тёмном небе, в космосе. От страха закружится голова.
А в избе будут всё петь, петь. Успеют и погрустить, и поплакать, и повеселиться. Рататуй от усталости повесит голову на грудь, Лукерья и Лукомор расцепят свои пальцы, Соня кое-где перепутает слова. Но на самой главной песне, уже перед рассветом, они соберутся с силами и споют её ладно, дружно, душевно.
Юрия, встань рано, -
Поведёт мелодию Василина Андреевна,
Юрия, иди в поле, -
Подхватит Соня,
Юрия, возьми ключи, -
Юрия, отомкни землю,
Юрия, пусти росу, -
Это уже все споют.
И тогда Юрочка увидит на небе последние предрассветные звёзды. Но вокруг него пока будет темно.
После этой песни гости постепенно пойдут по домам. Сначала проковыляет мимо дед Рататуй. Юрочка обернётся на звук и вдруг увидит Рататуя, как тот идёт по траве в сторону своего дома. Юра сначала даже испугается, как это старик шагает в пустоте, но тут глаза различат, что там, где ступает Рататуй, становится светло. Он уйдёт, а светлая тропка останется. Потом выйдёт Лукерья и Лукомор, держась под руки. И они тоже пойдут по светлой полосе. А рядом с их тропкой по-прежнему будет темно. Выйдет Рамир, растреплет Юрочке волосы. И пастух проложит свой светлый путь по темноте. А вскоре вся дорога за забором станет видна – это пробежит табун лошадей. Когда все разойдутся, возле крыльца не останется тёмных мест, а с неба уже сойдут звёзды. Восстановится зрение у Юрочки, растает бездна.
И тогда Юрочка встанет, чтобы пойти в поле, отомкнуть землю, разбудить её, провести ключом борозду, кинуть в неё первые зёрна. Обернуться и увидеть, что за ним уже идут его земляки, пашут.