Помнится, подъезд дома, где я в 90-х провёл своё счастливое детство, был весь исписан матерными надписями и изрисован изображениями половых органов. Что греха таить, я и сам писал маркером на стене слово «х*й» и иллюстрировал его соответствующим рисунком. Когда меня поймали за этим занятием, я не смог объяснить, зачем я это делаю. Сейчас же у меня ответ готов: «Похабные слова и изображения всплывают у русских людей из глубины коллективной памяти, уходящей в языческую старину».
Для начала отметим, что все основные обсценные слова и выражения в русском языке связаны с сексом. Не во всех языках дело обстоит так же, у многих народов акцент в непристойностях сделан на испражнениях (Scheißdreck – нем.) или богохульстве (Porca Madonna – итал.).
Этимология наших матерных слов такова:
Х*й – от того же праславянского корня, что и «хвоя». Хвойная иголка – метафора члена в состоянии эрекции. «Ёлки-палки – лес густой, едет Ванька холостой» – народная присказка, которая становится понятна только в свете указанной этимологии.
П*зда – от праиндоевропейского корня *pis- / *peis- (толочь); отсюда же слово «пихать». Соответственно, ступа (то, в чем толкут) – метафора женского полового органа. Как тут не вспомнить ступу Бабы-яги!
Еб*ть – от праиндоевропейского корня *iebh- (совокупляться). На санскрите «заниматься сексом» звучит точно так же, как на русском матерном. Чтоб в этом убедиться – введите в гугл-переводчике यभति и послушайте произношение.
Первоначально указанные слова не были непристойными, скажу больше – они носили сакральный характер. Надпись «п*зда» мы встречаем не где-нибудь, а на камне в фундаменте полоцкого Софийского собора (XI в.). Об этом пишет И.Л. Калечиц в своей монографии «Эпиграфика Белоруссии X-XVII вв.» (Минск, 2011).
Для тех, кто не совсем понимает мову, поясню. Слово ПИЗЪДА написано ровно под словом ПЕТЪРЪ, с поворотом 180° к нему, причём хвост буквы Р является одновременно хвостом буквы З.
И.Л. Калечиц признаётся, что не знает, почему это слово появилось на фундаменте храма. У меня тоже нет чёткого ответа на этот вопрос. Однако кое-какие соображения всё же имеются. Скорее всего, перед нами схематичное изображение совокупления Петра с женщиной: он как бы входит хвостом буквы Р в лежащую под ним вверх ногами п*зду. Что же это за Пётр? Предположу, что речь идёт об апостоле Петре, который был первым главой Церкви Христовой на земле. П*зда в данном случае понадобилась, чтобы примирить патриархальность христианства со священным женским началом, почитаемым язычниками. Разбираемая надпись датируется второй половиной XI в. – после крещения князя Владимира прошло всего около столетия. За столь короткий срок славяне не могли отказаться от своих языческих верований и принять тот факт, что в новой религии есть бог, но нет богини. В качестве богини русские люди средневековья почитали Богородицу, заменившую для них языческую Макошь или мать – сыру землю. Возможно, неслучайно на том же камне, где начертана надпись о Петре, размещена также монограмма Божьей Матери.
Если на фундаменте полоцкой Софии соитие было изображено схематично, то на Золотых воротах в Киеве (XI в.) – весьма натуралистично. На стену ворот, в верхней части которых располагалась церковь Благовещения Пресвятой Богородицы, в XII-XIII вв. было нанесено граффито с изображением совокупляющихся в миссионерской позе мужчины и женщины. Рядом с «любовной сценой» размещено погрудное изображение лысого человека в профиль и надпись: «Господи, помо[зи] рабу Дм[итру]». Эротический рисунок был сделан позже, чем портрет Дмитра и его обращение к Господу, поэтому, скорее всего, эти две сцены не связаны между собой.
(В скобках отметим, что и слово «п*зда» в полоцкой Софии, и эротическое граффито на киевских Золотых воротах были найдены ещё советскими учёными, однако публикации об этом вышли только в постсоветское время, поскольку в СССР – в отличие от Древней Руси – секса не было.)
Что ещё было написано и нарисовано на стене Золотых ворот? Историк С.А. Высоцкий (нашедший «запретный» рисунок) обнаружил там несколько надписей типа «Господи, помоги рабу такому-то» и рисунки, изображающие охоту на вепря (дикого кабана) и борьбу монаха с плотью. Очевидно, что на стене, являющейся частью культового сооружения, киевляне обращались к высшим силам с просьбой о помощи, в том числе в охоте и исполнении монашеского обета. Сцену совокупления в этом плане следует рассматривать не как стремление получить мужскую силу или успех у женщин, а в качестве магической практики, направленной на дарование хорошего урожая.
В представлении древних славян урожай – это результат совокупления неба (мужское начало) с землёй (женское начало). Гром гремит, земля трясется – это фрикции, дождь – семяизвержение (кстати, капли дождя не только славянами сравнивались с семенем, вспомним, например, что Зевс оплодотворил Данаю золотым дождём). Беременность земли разрешается урожаем. Такое восприятие нашло отражение в современном русском языке в виде выражения «хлеб уродился».
На мифе о «супружеской связи» неба и земли основана практика ритуального совокупления во время весенне-летних праздников (русалий). Групповой секс в Купальскую ночь был не бессмысленным развратом, а, так сказать, битвой за урожай. Эту же смысловую нагрузку имело и ритуальное сквернословие, которое использовалось в обрядах, призванных обеспечить плодородность. Причём если сексуальная составляющая сельскохозяйственной магии в советский период сошла на нет (во всяком случае, мне не известно о ритуальном групповом сексе в колхозах), то матерный элемент дожил по меньшей мере до перестройки.
В июне 1986 года участники фольклорной экспедиции Московского университета записали в Калужской области обряд, связанный с Духовым днём – праздником, входящим в русальный цикл наряду с Иваном Купалой. Пожилые женщины сделали из берёзовых веток куклу, пронесли её с песнями и плясками по селу, а затем утопили в реке (это символизировало прощание с весной). При этом они пели традиционные для Духова дня матерные песни эротического содержания. Приведу парочку духовских песен.
Я ПОЕДУ, Я ПОЕДУ…
Я поеду, я поеду, я за речку пахать,
Я поеду, я поеду, я за речку пахать,
Я надену, я надену хомуток на х*ёк,
Я надену, я надену хомуток на х*ёк,
А лямчики да на яйчики,
А лямчики да на яйчики,
Сядёлочку на п*здёлочку,
Сядёлочку на п*здёлочку.
БРАЛА ДЕВКА ЛЁН-ЛЁН
Брала девка лён-лён,
Брала, выбирала,
Брала, выбирала,
Камнями бивала.
Боялася девка
Да серого волка.
Боялася девка
Да серого волка.
Йна таго серова,
Своего милова.
Йна таго серова,
Своего милова,
Что по полю рыщет,
Красных девок ищет.
Схватил девку поперёк,
И унес её в лесок.
За пень, за колоду,
За белу берёзу.
Постой, парень, не валяй,
Сарахвана не марай.
Сарахван мой синий,
Сама, девка, скину.
Сама, девка, скину,
Под себя подкину.
Руки-ноги разложу,
Дороженьку покажу.
Дороженька торна,
Моя п*зда чёрна.
Черная цыганка,
Ребячья сподманка.
Ребятушки дураки
Взяли её в кулаки.
Ребятушки черти
Стали её терти.
Терти-потирати,
На х*й надевати.
В первой песне пахота сопоставляется с сексом. Во второй – сексом заканчивается обработка льна. Причём здесь волк, который потом оказывается парнем, я расскажу в следующей публикации.
Участники фольклорной экспедиции записали весьма ценные сведения:
«Пожилые исполнительницы распевали матерные слова нарочито громко, с вызовом, другие женщины подухивали, «гукали», тем самым стараясь заглушить «срамоту». Самые пожилые объясняли, что «срамные» песни испокон веков пели на Духов день, чтобы лён хорошо рос, и что матерных слов в духовских песнях стыдиться не надо. «И дети идут, и старики идут – никого не стеснялись».
Характерно, что во время записи тех же песен не в обрядовой ситуации исполнительницы часто стеснялись употреблять нецензурную лексику и старались заменить её эвфемизмами» (Русский эротический фольклор: Песни. Обряды и обрядовый фольклор. Народный театр. Заговоры. Загадки. Частушки / Сост. и науч. ред. А. Топорков. Москва, 1995. С. 275).
То есть матерные слова даже в 1986 году, за два года до моего рождения, воспринимались деревенскими бабушками как магические и использовались в обрядах, призванных обеспечить плодородность, а следовательно, благополучие. Вот поэтому в неблагополучные 90-е мы, не осознавая того, покрывали стены магическими словами и рисунками. Вообще, когда русский человек оказывается в сложной ситуации, ему на ум приходят архаичные слова сексуального характера, которыми наши пращуры заклинали природу.
Вторую часть исследования читайте здесь