«Первого числа болела голова, как, впрочем, каждый год: пренеудобная традиция», — писал Прокофьев в своём дневнике. Как знаменитые композиторы провожали старый год и что они делали в первые дни нового?
Сергей Прокофьев каждый январь старательно записывал в дневник, как он отметил Новый год. Из дневника можно узнать, как Прокофьев встретил все новые годы с 1907 по 1933. Обычно первого числа композитор делал множество визитов своим друзьям: в 1911 году он посетил четырнадцать домов. Композитор рассказывает, как он посещал ёлки и застолья, спал до часу дня, привыкал писать новую цифру, а за границей встречал Новый год три раза: по-московски, по-берлински и по-парижски. Но иногда трудолюбивый композитор ложился спать в одиннадцать ночи, а первого января садился за работу. В разные годы на праздниках он работал над Концертом для фортепиано с оркестром №1 Des-dur, симфонией, оперой «Игрок», балетом «Блудный сын».
Самым необычным годом был для Прокофьева 1918-й: композитор уехал за границу, поэтому год получился на тринадцать дней короче — по новому стилю:
«Новый год встречал у Mme Люисон, весьма интересной и образованной дамы, обитающей в собственном особняке на 5-й авеню. Она сказала мне: «Не оставайтесь долго в Америке, среда убьёт вас, вам надо более утончённое общество Европы». Чтобы американка сказала такую вещь, надо чтобы она была неглупой женщиной. Вообще же я у них был в первый раз и мне не слишком хотелось встречать Новый год в каком-то новом доме, среди неизвестных мне лиц. Но здесь не встречают Новый год торжественно, нет часов, медленно бьющих двенадцать ударов, никто не встаёт, ощущая торжественность момента и предаваясь в течение этих двенадцати ударов мечтам, желаниям или воспоминаниям, хозяин с поднятым бокалом не провозглашает первый тост. Здесь нет традиций и милых маленьких суеверий. Когда я без четверти двенадцать вынул часы, хозяйка, рядом с которой я сидел, спросила:
- Разве вы торопитесь?
Я ответил:
- Нет, но я хочу знать, далеко ли Новый год.
Она улыбнулась:
- Будьте спокойны, когда он придёт - все зашумят.
И действительно, зашумели. Защёлкали трещётки, зазвонили бубенцы, задудели игрушечные дудки. У каждого перед прибором лежал какой-нибудь предмет для делания шума. Так шумели минут пять, а затем все стали пить шампанское, которое, впрочем, пили и до этого, и иногда чокались с соседкой. Да, здесь встречают Новый год по-детски, глупо, весело и пусто. Может в этой детскости даже есть более глубокая бессознательная мудрость. Но нет поэзии».
За границей праздновал Новый год и Александр Сергеевич Даргомыжский. 1845-й год он встретил вместе с другим русским композитором — Михаилом Ивановичем Глинкой:
«Новый год встретил я, ежели не очень весело, то по крайней мере очень живо. Я был на бале у Глинки. Милые ученицы его, с примесью некоторых возвратившихся из Петербурга маскарадных француженок, выпили с нами пуншику и шампанского. Танцы были очень анимированы. Кавалеры были большею частию пожилые русские господа. Надо вам сказать, что пожилые люди с деньгами наслаждаются в Париже, как боги в Олимпе. Француженки уверят их, что они в самой лучшей поре жизни, разоденут их в лаковые сапоги, модное платье, напялят на руки белые перчатки и таскают их по кофейням и театрам. А тех, которые очень щедры, даже ревнуют. Между прочими дамами была на бале Глинки Дезире Майер, которая была у нас и актриса и маскарадная дама. Она в восхищении от России, как я от концерта консерватории, превозносит русских и поет русские песни. Мы с ней с большим эффектом танцевали русскую пляску: я сам судить не могу, но говорят, что очень было трогательно. Я возвратился домой в 2 часа ночи. Это еще в первый раз в Париже: обыкновенно я уже дома прежде 12-ти часов».
Петру Ильичу Чайковскому тоже доводилось встречать Новый год не в России. Приход 1888-го года он отмечал в Лейпциге у скрипача Адольфа Бродского, а на другой день познакомился с Брамсом и Григом: «С Брамсом я кутил, он страшный любитель выпивки, человек очень милый и вовсе не такой гордый, как я воображал». А в следующем году Чайковский получил на Рождество самый "драгоценный, дивный" подарок, которому "был рад, как ребенок!!!". Друг и издатель П.И. Юргенсон подарил композитору роскошное собрание сочинений Моцарта — любимого композитора Чайковского. Восторженное чувство радости от рождественского подарка легло в основу будущих мотивов знаменитого балета Щелкунчик, премьера которого состоялась тремя годами позже, в 1892-ом.
Как и все мы, Чайковский любил подводить итоги года. Вот, что принёс ему 1879-й:
«Озираясь на протекший год, я должен спеть гимн благодарности судьбе за множество хороших дней, прожитых и в России, и за границей. Я могу сказать, что за весь этот год я пользовался ничем не смущаемым благополучием и был счастлив, насколько счастье возможно. Конечно, были и горькие минуты, но именно минуты, да и то на мне только отражались невзгоды близких мне людей, а собственно я лично был безусловно доволен и счастлив. Это был первый год моей жизни, в течение которого я был всё время свободным человеком».
Модест Петрович Мусоргский не отметил приход 1876 года празднично, потому что работал. Вот, что он ответил В. В. Стасову, который приглашал его к себе:
«Милейший Димитрий Васильевич, Ваше дружеское приглашение не застало дома чиновника Мусоргского, ушедшего на службу. От этой беды и произошло, что я, Мусорянин, не мог попасть в Вашу милейшую семью встретить Новый год. А в руках был и есть целый 2-й акт "Хованщины". Ночью принялся за 3-й акт и пишу его усердно. Великое благодарение голубушке барыне за хорошее чувство к Мусорянину. Если не дадите весточки, милейший Димитрий Васильевич, то позвольте считать за дозволение прибыть к Вам на этих самых днях с "Хованщиной". Крепкий поклон милейшей барыне и деткам.
Ваш Мусорянин»
Не у всех Новый год проходил весело. Письмо Густава Малера 1885 года напоминает драматичный рассказ:
«Вчера вечером я сидел у неё один, и мы почти в полном молчании ожидали наступления нового года. Не тот, кто был с нею рядом, владел её мыслями, и, когда раздался бой часов и у неё из глаз полились слёзы, мне стало страшно оттого, что я — я не имел права их осушить. Она вышла в соседнюю комнату и некоторое время безмолвно стояла у окна, а когда она, тихонько плача, вернулась, невыразимое страдание вечною стеною стало между нами. Мне ничего не оставалось, как пожать ей руку и уйти. Когда я вышел за дверь, звонили колокола и с башни звучал торжественный хорал.
Ах, милый Фриц, всё было так, будто великий режиссёр вселенной захотел поставить эту сцену по всем правилам искусства. Всю ночь я проплакал во сне».
Николай Метнер первый день 1916 года провёл культурно: сходил в театр. Вот, что он рассказывал своему старшему брату Эмилию Метнеру:
«Дорогой Миля!
Всей душой приветствую тебя в день Нового года. Мы провели его необыкновенно удачно. Смотрели инсценировку очаровательнейшей повести Гофмана в театре Комиссаржевской. Театр этот (помещающийся в небольшой квартирке с небольшим залом, гораздо меньшим нежели Морозовские, вмещающим около 150 человек зрителей) представляет собой одно из чудес нашего драматического искусства. Стиль его, так же как и студии Художественного театра, где мы в прошлом году все дружно всплакнули от умиления на диккенсовском «Сверчке», — стиль камерный, но до такой степени глубокий и совершенный — точно слушаешь квартет Иоахима. Но при этом самого Иоахима нет, а он только из-за кулис дирижирует простыми смертными исполнителями».
А о первом дне нового 1915-ого года Клод Дебюсси оставил скромное упоминание, как о будничном дне:
«Как мило, дорогой Валери-Радо, что вы вспомнили о вашем старом друге, которому первый день года не принес ничего нового, если не считать ежедневного возвращения старого почтальона и юного телеграфиста, на которых никогда не скажутся и наихудшие события».