В беспросветной серой мгле, казалось, захватившей весь мир в свои промозглые объятия, небо плакало мелким, безнадёжным, серым дождём. Серый день отражался в покрытых рябью лужах и в каплях, покрывавших голые ветки деревьев. Серый день был созвучен пустоте, поселившейся где-то там, внутри, под рёбрами…
Хорошо, что на улице никого нет. Все они - «другие» - в такую погоду отсиживаются в своих каменных «норах», уставившись в мелькание пёстрых красок на заменяющих им жизнь экранах...
Она, кажется, появилась ниоткуда, прервав безрадостный ход моих мыслей… Просто выступила из-за печально-голых стволов деревьев и молча пошла рядом. Почему-то я даже не удивилась её появлению - как будто, так и должно быть.
- Зачем ты гуляешь под дождём? - Через некоторое время спросила она, внимательно посмотрев на меня грустными жёлтыми глазами. Капли дождя стекали с её мокрой серой шерсти, исчезая где-то под брюхом.
- Зачем? - Переспросила я - и на минуту задумалась, пытаясь ответить на этот вопрос и самой себе, - наверно, потому, что небо умеет плакать, а я не умею… Наверно, я просто пытаюсь отдать ему часть своей боли, чтобы оно выплакало её за меня…
Она кивнула, будто поняла - и какое-то время мы снова молча шли рядом.
- Знаешь – дело ведь не в обстоятельствах и не в этих «других», живущих в каменных «норах», - наконец, заговорила она, - дело в тебе - и мне кажется, ты сама это понимаешь. Твоя беда в том, что ты не умеешь жить среди них и не хочешь «играть по их правилам».
- Кто ты? - Спросила я.
- Я - это ты! - Ответила она, - разве ты ещё не догадалась? И я знаю, что ты уже никогда не сможешь стать такой, как они - а значит, пустота не исчезнет
- и боль не уйдёт. Тебе придётся с этим жить.
- Я понимаю.
- А знаешь - я ведь тоже не умею плакать, как они. - Снова немного помолчав, сказала она, - но я знаю, как можно уменьшить боль. Хочешь, научу?
Я кивнула.
- Тогда пошли! - Сказала она - и мы пошли сквозь серую мглу, под мелкими, холодными слезами плачущего неба. Я не заметила, как стемнело и тучи рассеялись. Мы шли через тёмный, пропитавшийся влагой лес, шли молча, пока не вышли на высокий пригорок над рекой - и тогда я увидела её… Она сияла в чёрном небе больным, желтовато-белым светом - и в какой-то момент я поняла, что она чувствует нас и готова принять нашу боль… И тогда мы стали жаловаться ей, выбрасывая из себя отчаяние и безысходность…
Я не знаю, сколько прошло времени… Мы, наконец, замолчали, «высказав» всё, что наболело, в этом тоскливом вое.
- Ну что - ты чувствуешь? - Спросила моя спутница.
- Да.
Боль не прошла, но она больше не была невыносимой - она стала тупой и привычной…
Когда мы подошли к краю сырого, тоскливо-промозглого леса, серый рассвет уже разливался над видневшимися вдалеке башнями, с лабиринтами каменных «нор», где жили они - «другие».
- Дальше я не пойду! - Сказала волчица, - если когда-нибудь ты снова почувствуешь, что больше не можешь находиться среди них - ты знаешь, где меня найти.
Я кивнула - и повернувшись, пошла в пустоту - к возвышавшемуся в сером мареве человеческому муравейнику, с его бессмысленной суетой. Туда - в чуждое, непонятное и неприемлемое - для которого я тоже была чуждой и непонятной…
