В начале 80-х годов меня пригласили для защиты главного инженера одного строительно-монтажного управления (СМУ) Сергея Воротенникова. Тогда по стране покатилась волна преследования строителей. Очень многих обвиняли в злоупотреблениях, приписках фактически невыполненных работ и взятках. Типичным делом было и дело С. Воротенникова, где он и его соучастники обвинялись в приписках,хищении государственной собственности в особо крупных размерах по статье 93-прим УК РСФСР, и за получение взяток по части 2 статьи 173 УК РСФСР.
Наказание по каждой из этих статей предусматривало от восьми до пятнадцати лет лишения свободы или даже смертную казнь. Особо крупными размерами признавались хищения на сумму свыше десяти тысяч рублей. Эта статья действовала с 1961 года, когда на десять тысяч рублей можно было купить четыре автомашины «Победа» или две «Победы» и один «ЗИМ». А в начале 80-х этот порог, позволявший применить столь суровое наказание, ещё продолжал действовать, хотя реально деньги значительно обесценились, и на эти деньги можно было на рынке купить только подержанные «Жигули». Кроме того, всем обвиняемым вменялось и получение взяток, которые карались с такой же суровостью.
По действующему тогда уголовно-процессуальному закону все дела, по которым в виде наказания была предусмотрена смертная казнь, рассматривались по первой инстанции краевыми, областными судами. Поскольку преступления, в которых Сергей Воротенников обвинялся, были совершены в Калужской области, то и само уголовное дело рассматривалось Калужским областным судом по первой инстанции. Суть обвинения сводилась к тому, что Сергей Воротенников и действующие с ним совместно председатель колхоза Василий Филиппов, бухгалтер того же колхоза Свиридова и нормировщик Потапов приписывали фактически невыполненные объёмы строительных работ бригаде шабашников, и те возвращали значительную часть денег (как это сейчас называется, «откатывали») этим руководителям.
Сейчас значение слова «шабашники» уже ушло в небытие, поэтому хочу напомнить, что шабашниками называли бригады строителей, которые объединялись между собой по профессиональному признаку и предлагали свои услуги различным организациям, чаще всего с кооперативной формой собственности (колхозам) для строительства конкретного строительного объекта. В отличие от штатных строителей, которые получали ежемесячную твёрдую зарплату независимо от выработки, а потому в рабочее время пьянствовали, играли в карты на стройке и прогуливали, шабашники работали с утра до вечера, получали деньги за конкретный объект и переходили на другое место работы. Наши шабашники, если не изменяет память, в течение одного летнего периода построили для колхоза коровник. Действительно, в бригаде были отличные и каменщики, и плотники, и кровельщики, бульдозерист… словом, полный строительный комплект. Вроде бы построили объект и всё хорошо, да вот только бригадир шабашников Андрей Шкуров вместо полагавшихся каждому рабочему восьми тысяч рублей заплатил только по пять. Он объяснил всем,что остальные деньги,около двадцати тысяч рублей он передал главному инженеру стройки Сергею Воротенникову, который ему якобы сказал, что по согласованию с председателем колхоза Филипповым, бухгалтером Свиридовой, нормировщик Потапов им значительно завысил объёмы выполненных работ, и по этой причине часть денег следовало им вернуть.
Сведения, принесённые в бригаду, сами работяги проверить не могли, но приняли на веру. И, как водится, выплыли наружу и достигли до сведения «кого следовало». Возбудили уголовное дело и привлекли, как уже было сказано, всех перечисленных лиц.
Начальника СМУ Сергея Воротенникова, председателя колхоза Филиппова и бухгалтера Сидорову арестовали, а нормировщика оставили под подпиской о невыезде. В деле участвовали четыре адвоката.Для защиты бухгалтера из Москвы приехал адвокат Виктор Павлович Акимов — деловой, хваткий, очень эрудированный и грамотный юрист с хорошей языковой подвязкой. Защиту нормировщика осуществляла калужская молодая и красивая адвокатесса Нина Фёдоровна Широкова. Защиту председателя колхоза Филиппова осуществлял его хороший знакомый, новоиспечённый адвокат, который до последнего времени служил прокурором города Калуги и только что вышел на пенсию. Фамилию его называть не стану, несмотря на то что он уже давно умер, хотя могу только добавить, что он был участником Великой Отечественной войны. Никто из подсудимых своей вины не признавал, и всё отрицали свою причастность к преступлению. Объективными данными и показателями сам факт приписок доказать было очень трудно. Нормировщик, который указывал в документах объёмы выполненных работ, был достаточно квалифицированным, и спустя прошедшее время уже невозможно было установить, были ли в само деле «подноски» и «относки» стройматериалов, проводились ли предварительные изыскательские работы, «утрамбовка», вычерпывалась ли вода из котлованов и т.д.,и т.п. Председатель колхоза Филиппов, бухгалтер и нормировщик категорически отрицали, что получали деньги от Сергея Воротенникова.
Но именно благодаря тому старому прокурору и молодому адвокату в одном лице, всех подсудимых, в том числе и его хорошего приятеля-подзащитного, председателя колхоза Филиппова,посадили на долгие годы. Только за один дурацкий вопрос. А получилось это так.
Все обвинение строилось в основной своей части на показаниях бригадира шабашников Андрея Шкурова, который утверждал, что, получив от всех членов бригады доверенности, зашёл с ними в бухгалтерию правления колхоза, расписался в ведомости, взял деньги, вышел из бухгалтерии и встретился с Воротенниковым. Они вместе поднялись по лестнице на второй этаж правления, где никого не было, и там, прямо на подоконнике, Воротенников якобы раскрыл свой чемоданчик дипломат, а он, Шкуров, положил туда оговорённые денежные средства.
Затем он спустился вниз, вышел к бригаде, которая ждала его на улице, и они все вместе поехали в Москву. Уже по дороге он роздал остальные деньги членам бригады и рассказал, почему там денег меньше, чем в ведомости, и подробности, как он передавал деньги Воротенникову.
Дело слушалось не один день, растянулось на недели. Я и Виктор Акимов остановились сначала в самом центре Калуги. Но там гостиницы построены были ещё до революции, не имели современных даже для тогдашнего времени удобств, поэтому мы переехали в гостиницу «Зуль», расположенную прямо в городском парке с памятником Циолковскому. Следует учесть, что нам приходилось несколько раз во время перерывов в судебных заседаниях возвращаться в Москву. Словом, дело шло тяжело из-за того, что обвинение разваливалось и не выдерживало испытания на прочность. Андрей Шкуров утверждал, что передача денег происходила именно в день получения денег в кассе колхоза, а это событие, как было установлено по дате на ведомости, имело место 5 сентября. Защитой был представлен чек из московского ГУМа, из которого следовало, что чемоданчик-дипломат, в который Шкуров якобы положил в тот день деньги, был приобретён лишь 12 сентября. Были допрошены свидетели, которые подтвердили, что подарили именно этот «дипломат» в день рождения Воротенникова 15 сентября.
Защитой выстраивалась версия, согласно которой бригадир «шабашников» Андрей Шкуров деньги от членов своей бригады «скрысятничал», а его рассказ и для них, и для членов бригады носит защитный характер, чтобы выглядеть прилично перед своими товарищами и не оказаться обвинённым в мошенничестве. Если Сергей Воротенников не получал деньги от Шкурова, то это автоматически означало, что он не мог ими поделиться и с остальными подсудимыми. Позиция защиты была консолидированной, поскольку невиновность Воротенникова автоматически говорила о невиновности всех остальных. Ни многочисленные вязкие, детальные допросы свидетелей, ни оглашение многочисленных, пространных документов опровергнуть такую версию защиты не смогли. Это вызывало и раздражение, и досаду как со стороны судей, так и со стороны обвинения.
Объявлялись многочисленные перерывы,которые, со всей очевидностью, были направлены на выработку единой позиции суда и обвинения. Но самое интересное произошло в конце всего процесса. Этого не ожидал никто. При допросе членов бригады «шабашников» они показали, что стояли все на крыльце правления, а в бухгалтерию с их доверенностями отправился бригадир Андрей Шкуров. Вход в бухгалтерию расположен прямо напротив уличной двери. Они передали ему доверенности и его ждали на улице, чтобы не создавать толкучки в комнате, где была бухгалтерия. Андрей Шкуров отсутствовал примерно десять минут, вышел из бухгалтерии, затем на улицу, потом они все вместе сели в машину и поехали в Москву.
Вопросы не были специально подготовлены, а потому и для прокурора, и для судей ответы были, как гром среди ясного неба. На все лады они переспрашивали: не встречался ли бригадир с Воротенниковым, не уходили ли они куда-нибудь, что было в руках у того и другого… Члены бригады стояли на своём — нет, ничего этого они не видели, Шкуров сразу вышел из бухгалтерии прямо на улицу, сел в машину и они уехали…
Показания полностью подтверждали доводы защиты, что никаких встреч в тот день с Воротенниковым не было, денег ему никто не передавал. Это означало, что все подсудимые должны быть оправданы. Возникла длительная пауза. И судья, и прокурор исчерпали свои возможности воздействия на свидетелей. И после этого судья предложил: — Право задавать вопросы предоставляется защите. И я, и Акимов Виктор, и Нина Широкова сразу заявили, что никаких вопросов к свидетелям не имеется.Нужно ли говорить, что в душе мы уже заранее все ликовали, — ведь основное доказательство, показания Шкурова Андрея, опровергалось. Да не просто так, а его же собственными друзьями, которых нельзя даже заподозрить в заинтересованности выгородить кого то из подсудимых. Но не тут-то было. Радость оказалась преждевременной. Тут проявился прокурорский рефлекс, выработанный многими годами преследования обвиняемых у нашего молодого адвоката, но старого прокурора-пенсионера — защитника председателя колхоза. — У меня есть вопрос!!! Поскольку этот престарелый служитель правосудия сидел между мной и Акимовым, мы с двух сторон начали его под столом пинать ногами — не надо! Не надо никаких вопросов! И так всё ясно… Но бывший городской прокурор,а ныне адвокат,причём, своего хорошего и давнего знакомого председателя колхоза, повёл себя, как глухарь на токовище. Он ничего не слышал, кроме самого себя, не видел и даже не чувствовал наших увещеваний его ногами под столом. И он себя показал во всём своём великолепии: — Скажите, а когда вы стояли на крыльце, то входная дверь была открыта или закрыта? Я не могу точно сказать, что при этом отражали лица у нас, остальных адвокатов. Но если судить по выражению лица судьи,который наблюдал нас со стороны это,видимо, было очень забавно. Судья весь просиял, чуть ли нам всем язык не показал, и заявил с издёвкой:
-— Я вижу, что в рядах адвокатов возникает коллизия по поводу способов защиты, но мы всё равно спросим: «Скажите, а когда вы стояли на крыльце, то входная дверь была открыта или закрыта?»
— Этого мы не помним…
Вот так, одним вопросом про открытую или закрытую дверь в здание правления была закрыта дверь на свободу сразу четверым подсудимым. После, во время очередного перерыва, этот мудрый прокурор, не освоивший азов защиты, так и не смог понять, в чем именно заключается существо предъявляемых ему претензий:
— Ведь надо же всё досконально было выяснить…
Поскольку мне приходилось достаточно много ездить в командировки по разным регионам Советского Союза, то, надо сказать, это довольно распространённое заблуждение у периферийных адвокатов, что вопросов должно быть много, надо досконально выяснять все обстоятельства дела. Видимо, это производит впечатление на клиентов, которые потом с гордостью могут сказать другим: «А наш-то адвокат, как им всем показал. Он им аж сорок вопросов задал. Заставил их всех покрутиться…»
Но умным людям будет понятно, что своими вопросами адвокат-прокурор накрепко и надолго засадил своего подзащитного с тюрьму. Игнорируются основные, устоявшиеся ещё с древнеримских времён судопроизводства принципы:
— суд — это не то место, где надо узнавать новости;
— вопросы задаются только такие, на которые ты сам знаешь, что тебе ответят, потому что эти вопросы задают не для того, чтобы услышать ответ, а для того, чтобы сами ответы записали в протокол.
Хуже нет того, когда адвокат задал бездумный вопрос, а получил ответ, которого совсем не ожидал. Ему потом самому приходится кричать и доказывать, что тот, кто отвечает на вопрос, всё врёт.
Ты бы не спрашивал, тогда и не получил бы неблагоприятного ответа и не пришлось бы теперь доказывать самому, что сообщены ложные сведения.
— То, что сказано для тебя хорошо, то не следует трогать. В одном случае можешь хорошие показания поставить под сомнение, а в худшем случае — перевернёшь всё и добьёшься противоположного, нежелательного для себя ответа.
Как пример правоты этого утверждения я не устаю приводить дело в отношении одного работника милиции, которого обвиняли в том,что он,находясь в нетрезво состоянии,избил гражданина. Надо сказать, что в те времена состояние опьянения являлось серьёзным отягчающим ответственность обстоятельством. Его коллега-милиционер в суде подтвердил, что милиционер был трезвым. И тут за моей спиной раздался голос подсудимого:
— Я хочу вопрос задать! Скажи,Василий, ты точно помнишь, что я был трезвый?
И получил ответ. Прямо в лоб:
— Конечно трезвый. Мы ведь вместе с тобой только бутылку водки на двоих выпили!
Действительно, самый хороший для защитника вопрос — тот, который не был задан. Это так. Если не знаешь, каков будет ответ, то лучше и не задавай. Будет гораздо лучше, если само утверждение будет исходить от самого подсудимого, а кому оно не нравится, тот пусть его и опровергает.
Но не знал этих простых мудрых постулатов бывший городской калужский прокурор, и с его помощью Сергея Веретенникова отправили в места лишения свободы на восемь лет, а его приятеля, председателя колхоза Филиппова, — на шесть. Двоим другим дали направление на стройки народного хозяйства, как тогда говорили — «на химию».
Адвокат Нина Федоровна Широкова впоследствии переехала из Калуги вместе со своим мужем, служившем в КГБ СССР, в город Воронеж. Как мне стало известно, её муж погиб во время Чеченской кампании.
Адвокат Виктор Павлович Акимов работал до последних дней жизни в юридической консультации Нагатинского района города Москвы, однако всё своё рабочее время проводил в командировках. Однажды он участвовал в длительном, очень сложном уголовном деле в районах контртеррористических операций (КТО), а в результате его чеченские клиенты расплатились с ним фальшивыми деньгами. Он очень сильно переживали его хватанул инсульт, а вскоре после этого он и умер.
Фамилии основных фигурантов дела изменены.