Роман прочёл летом после 2 класса. Помню Валю Борц, освещённую солнцем, с золотыми волосками на загорелых руках, пытки Громовой ("самой пришлось раздеться перед ними", "подними кофточку, жжётся" – это ей звезду выжгли), Земнухова (на плиту посадили), Тюленина (мать на его глазах избивали, ему и ей кости ломали)... Помню набор на высылку девчонок в Германию ("Раздягайся!") Фенбонг, конечно, с его коллекцией зубов. Как их в шахту скидывали. Коммунистов не помню, возможно, пролистывал... обком, горком... В момент, когда немцы входят в Краснодон, пошла кровь из носа, так что кто-то однажды встретит том Фадеева (том 21) из Библиотеки мировой худ лит для детей с пятнами крови на 130-й странице.
Сцена появления немцев в Краснодоне прекрасна своей краткостью и точностью. Тут контрасты по всем видам восприятия: серо-зелёного на жёлто-голубом, стрёкота моторов в знойной тишине; не описанных, но чувствующихся пыльно-металлического запаха и вкуса и ощущения, как неподвижная, знойная степь затряслась и задрожала, становясь обжигающей.
Вспоминается сцена ковровой бомбардировки Сталинграда в начале некрасовской повести.
Особенно вставляет контраст с Валей Борц, по-лолитовски читающей книгу в саду. Змея немецкой колонны против золотистой девичей косы. Но в неудачном, неточном фильме Герасимова эта сцена дана слишком буднично. Тем более что в романе Валя лежит на спине.
Роман вышел в 1946-м, когда «Лолита» была только в черновиках. Интересно, читал ли Набоков Фадеева? Вряд ли.
«из-за дальнего холма снова высунулась по дороге длинная темная стрела и сразу густо взнялась пыль на горизонте. Это были опять мотоциклисты, их было много – длинная, нескончаемая колонна. За ними пошли машины, сотни, тысячи грузовых машин в колоннах, в промежутках между которыми двигались легковые машины командиров. Машины все выкатывались и выкатывались из-за холма. Длинная, толстая, зеленая, отблескивающая на солнце чешуей змея, извиваясь, все вытягивалась и вытягивалась из-за горизонта, голова ее была уже недалеко от того места, где лежал Сережка, а хвоста еще не видно было. Пыль валом стояла над шоссе, и рев моторов, казалось, заполнил все пространство между землей и небом.
[…]
Девушка, расстелив на траве под акациями темный в полоску плед и подмостив под голову подушку, лежала шагах в пяти от Сережки в профиль к нему, положив одну на другую загорелые ноги в туфлях, и, невзирая на происходящие вокруг события, читала книгу. Одна из ее толстых русых золотящихся кос покойно и свободно раскинулась по подушке, оттеняя загорелое лицо ее с темными ресницами и самолюбиво приподнятой верхней полной губой. Да, в то время когда тысячи машин, наполнив ревом моторов и бензинной гарью все пространство между степью и небом, – целая немецкая армия двигалась на город Краснодон, – девушка лежала на пледе в садике и читала книгу, придерживая ее обеими загорелыми, покрытыми пушком руками. […] Что-то наивное и прекрасное, как сама жизнь, было в этой девушке с раскрытой книгой в саду в один из самых ужасных дней существования мира»