В прошлой главе мы остановились на том, что к началу 1791 года у Франции имелось две крупные и самостоятельные вооружённые силы – Национальная гвардия и Старая армия, однако боеспособность и той, и другой была весьма сомнительной. Если Национальная гвардия проходила через сложный период становления и была ещё сильно хаотизированной структурой, то армия испытывала жестокий кризис из-за вымывания прежнего офицерского состава, который, не принимая Революцию, массово оставил службу, чтобы в значительном числе отправиться за границу.
Эти и другие белоэмигранты (да, именно в этой эпохе – источник зарождения данного термина: белым, как мы помним, был цвет французского королевского знамени) не сидели, сложа руки. Они имели связи, в том числе родственные, имели деньги, а ещё были в массе своей свято уверены во временности происходящего. Определённые исторические основы для этого были – так после революции в Англии король был и вовсе казнён (о чём на момент начала французской эмиграции не было ещё и речи), но по прошествии времени, монархия и сословность вновь восторжествовали. Наиболее деятельным оказался принц Конде или Людовик-Жозеф де Бурбон.
Как это часто бывает в реальности принц, вопреки надеждам девушек всех эпох, был немолод (родину после взятия Бастилии он покидал с сыном и внуком) и не красив, но умён и не обделён организаторскими талантами. Уже в 1791 году он сформировал на свои личные средства корпус, который позднее превратился в Армию Эмиграции, но в нашей историографии всё равно известен как Корпус Конде. Как и отдельные белые части в годы нашей Гражданки корпус по большей части состоял из бывших офицеров, что в теории повышало его боевые качества и превращало в элитный. Позднее в ходе Революционных и Наполеоновских войн (а Армия Эмиграции доживёт до реставрации Бурбонов) особенных свершений за Корпусом так и не будет замечено, но в 1791 году никто ни во Франции, ни за её пределами знать этого не мог. Численность корпуса к 1792 году составляла 5000 человек, т. е. в реальности он, конечно, на корпус не тянул, но его роль была в куда большей степени политическая, чем военная – принц Конде сразу поставил перед европейскими дворами вопрос о вторжении во Францию. И нашлись те, кто к нему прислушался.
Прежде всего, речь об императоре Леопольде II, которого в нашей историографии обыкновенно называют императором Австрии, что в действительности не вполне верно – он был эрцгерцогом Австрии и императором Священной Римской империи.
Почему это важно? Потому, что хотя корпус Конде и не находился на территории Австрии, но всё равно входил в сферу ответственности германского императора. Леопольд по всей видимости был человеком вполне мирного нрава и даже не без реформаторских идей, пусть и не таких бурных, как у его покойного старшего брата Иосифа, который едва не произвёл в родной стране натуральную революцию сверху. Так в годы своего правления в Тоскане он сделал это маленькое итальянское герцогство первым государством мира полностью и официально отменившим смертную казнь. Но, как бы то ни было, он был австрийским монархом и… братом Марии-Антуанетты. О личности последней можно сказать много, но здесь важно лишь одно – её брак с Людовиком XVI был в высшей степени династическим – это должно было стать точкой в затянувшемся великом противоборстве Франции и Австрии, а ещё шире – Бурбонов и Габсбургов. В самом деле, к концу XVIII века делить им было уже почти нечего – разве только снова бодаться из-за нищей Северной Италии. Франция вновь нашла своего главного исторического врага в лице Англии, а Австрия была больше обеспокоена прусскими амбициями, польскими проблемами и турецкой слабостью, чем французами. Революционные перемены грозились обернуть (и обернули) всё это в дым.
2 ноября 1789 в рамках решения земельного вопроса и отмены старых привилегий Национальное собрание Франции конфискует и объявляет национальной собственностью имущества церкви. Не удивительно, что резко негативная реакция католических иерархов подстёгивает антиреволюционные настроения во всех католических странах, включая Австрию. Не осталось без внимания и то, что эта мера, а так же последовавшее за ней требование для священнослужителей присягать государственной власти на общих основаниях со всеми гражданами, сделала значительную часть духовенства резко оппозиционной к новой власти.
Но всё же важнейшим спусковым крючком для последующих событий стало неудавшееся бегство короля Людовика из Парижа 20 – 25 июня 1791, известное как Вареннский инцидент. Итак, как уже говорилось выше, с 5 октября 1789 года король Людовик XVI и его семья были, по сути пленниками в парижском дворце Тюильри под пристальным присмотром всё того же Лафайета, командующего Национальной гвардии, хоть и очень-очень почётными. Но слишком долго так продолжаться не могло – влияние короля падало, он отчаянно боялся рисковать и, возможно, так ни на что и не решился бы, но на беду Людовик XVI был глубоко религиозным человеком и не мог принять и одобрить своим именем реформы церкви. В итоге он сам, его семья и слуги переодевшись и с фальшивыми документами, скрытно попытались достичь пограничного города Мальмезона, где стояли довольно крупные войсковые силы, которые ещё могли быть верными королю, а в случае крайности, очевидно, покинуть Францию. Но всё провалилось – короля опознал почтмейстер в районе городка Варенн, затем он был арестован и препровождён назад в Тюильри.
Примечательно, что строго формально ничего не изменилось – король остался королём, не случилось никаких институциональных изменений – Национальное собрание и вовсе распространило версию о "похищении" короля "злонамеренными лицами" и декретом от 15 июля 1791 сняло с короля всякую ответственность за бегство. Но очень многое переменилось во взглядах, как во Франции, так и вне её. Монархи Европы окончательно убедились, что Людовик – пленник, а не суверен, что он лишён всякой действительной власти. А французские народные массы увидели короля – таящегося, как преступник, жалкого, но хуже всего – бесполезного, обузу, которую снова пришлось тащить в Париж, чтобы опять посадить в золотую клетку Тюильри. Короля стали считать предателем и революции, кокарду которой он надевал и в верности которой клялся, и самой Франции, которую готовился покинуть. У более образованных слоёв были примеры из Античности, у всех был пример США – всё чаще и громче стали раздаваться лозунги о ликвидации “изменнической” монархии и установлении Республики. И пусть даже 17 июля 1791 произойдёт знаковое событие в истории Революции, которое очень сильно подорвёт политические позиции Лафайета - безоружная демонстрация в поддержку петиции о ликвидации монархии была расстреляна Национальной гвардией, но общая тенденция была уже неостановима. После разгона мирной демонстрации последовали карательные меры правительства. 18 июля Учредительное собрание издало декрет о суровом наказании «мятежников», постановив начать судебное преследование участников демонстрации, однако Дантон, Шометт, Кондорсе и другие выступали горячими поборниками установления республики во Франции. Местные отделения Якобинского клуба направляли в Париж петиции, требовавшие немедленного отречения короля и королевы.
И именно в этот момент – 25 августа 1791 года в небольшом немецком городе Пильнице происходит встреча двух монархов: императора Лепольда II — эрцгерцога Австрии и Фридриха-Вильгельма II — короля Пруссии. Что не менее важно 26 августа в замок приехал граф д’Артуа с дипломатами и виднейшими эмигрантами, в числе которых был и упоминавшийся Конде, в так же Калонн, Полиньяк, Буйе и другие. Граф д’Артуа предложил, чтобы монархи обнародовали манифест к французам с протестом против мятежного Национального собрания и против всех решений, на которые был вынужден согласиться король. Вообще, как это часто бывает, оторванные от власти и кормушки эмигранты шли куда дальше, чем сами принявшие их страны в своих требованиях и жесткости. В случае покушения на жизнь короля жителям Парижа по плану эмигрантов следовало пригрозить жесточайшими казнями, а самому Парижу — разрушением. И это при том, что они сами и не думали возвращать полноту власти Людовику XVI! Регентом предполагалось назначить графа Прованского. 27 августа была составлена Декларация монархов, ставшая основой их неожиданно и почти противоестественного ещё в столь недавнем прошлом союза, ставшая известная как Пильницкая декларация. С одной стороны она во многом шла в фарватере положений эмиграции, а с другой была выдержана в весьма робких и неопределенных, в общем-то, тонах. Вышло худшее, что только могло получиться – монархи так и не сумели напугать Францию, но смогли её уязвить. А ещё окончательно уничтожили как политическую фигуру Людовика XVI, который отныне и навсегда в глазах французов стал тем человеком, который ставит личные интересы выше интересов страны и призывает в неё иностранное вторжение.
В том числе и по этой причине король и в малейшей степени не роптал против принятия 1-й Конституции Франции 3 сентября 1791 года. Она так и не стала конституцией Республики, но в то же время ни король, ни министры не участвовали в замещении административных должностей и не могли смещать чиновников: вся администрация была построена на начале народного избрания в первичных и департаментских собраниях, причём в ведении местных выборных властей находились и общегосударственные дела. Власть монарха стремилась к той, которую сейчас имеют короли европейских стран нашего времени. Это в сочетании с принятым 30 марта 1791 законом о конфискации имущества эмигрантов привело в ярость всех тех дворян нобилей и монархистов, которые к этому времени покинули Францию. Они решили, что настало время действовать. Силы Конде начали выдвижение к границам Франции, хотя Леопольд II первоначально объявил цель Пильницкого соглашения предварительно достигнутой, увидев, что по конституции сохранена монархия. И всё же в первую очередь благодаря провокациям эмигрантов война становилась всё более и более вероятной, войска союзных Австрии и Пруссии (формальный союз с февраля 1792 года) приближались к Франции, хотя и обосновывалось это всё соображениями обороны. И вот тут последовал очень и очень французский “финт ушами”.
20 апреля 1792 года Франция… сама объявляет войну Австрии, а вернее Леопольду II! Этот факт не должен особенно вводить в заблуждение – в этот период французов трудно назвать агрессорами, их армия находилось в явно не боеготовом состоянии, но в чём же причина? Одни исследователи считают, что Франция просто и буквально взбеленилась, взорвалась изнутри от возмущения из-за требований иностранцев и постоянных указаний, подрывающих её суверенитет – что ж, в этом есть доля истины. Однако не менее вероятное и, в общем, более логичное объяснение – Франция тем самым стремилась внести раскол в стан союзников. Пруссии война в это время объявлена не была. Больше того, как я написал выше, объявлена она была именно Леопольду II, причём как… королю Венгрии! Это была простенькая, но почти сработавшая уловка против вовлечения в конфликт всех малых государств Священной Римской империи. Фактически Франция, сама предельно обостряя ситуацию, пыталась, как сейчас бы сказали, взять Пруссию на понт. Не получилось. С 20 апреля 1792 года началась великая полоса войн, которой суждено будет завершиться окончательно только после 100 дней Наполеона в 1815 году. Конкретно эта война получила название Войны первой коалиции.
Кто в неё входил? Конечно же, Австрия и Пруссия, но помимо них это была так же Испания (якобы ужасно оскорбившаяся за французских католиков, а на деле просто управляемая не забывшем о родственных связях Бурбоном – Карлом IV) и Сардинское королевство (та же история). Несложно заметить и то, что всё это были страны, граничащие с Францией и имевшие к ней те или иные претензии и территориальные противоречия, либо, напротив, давно опасающиеся за собственную безопасность. Франция сразу оказалась в окружении, но огненным это кольцо ещё далеко не стало. Французский ход конём совершенно застал врасплох монархов Австрии и Пруссии. У австрийцев ко всему ещё и умер тот самый Леопольд II, что создало ряд как юридических казусов (войну то французы объявили именно ему), так и реальных проблем и проволочек. Наследовавший ему Франц II подтвердил верность всем союзам и соглашениям и свою готовность продолжать войну, но реально войска Австрии и Пруссии были сконцентрированы и подготовлены только к лету 1792 года.
Пруссия выставила не более 42 тысяч бойцов, которые находились в движении к Кобленцу. Австрия имела в готовности около 60 тысяч, из которых 30 тысяч герцога Альберта Саксен-Тешенскаго были в австрийских Нидерландах, а 25 тысяч — на правом берегу Рейна. Австрия намеревалась присоединить к ним вскоре ещё 60 тысяч, кроме того, в состав австро-прусской армии входили: 6 тысяч гессенских войск и несколько отрядов французских эмигрантов (всего около 14 тысяч, под командованием братьев Людовика XV и принца Конде), расположенных около Трира и Кобленца. Всего союзников было от 120 до 130 тысяч, под общим командованием герцога Брауншвейгского (сподвижника Фридриха Великого).
А что же всё это время делали владевшие на правах объявившей войну стороны инициативой французы? Да почти ничего! В последние дни апреля – начале мая 1792 года они попытались войти в Австрийские Нидерланды (примерно соответствуют современной Бельгии) 4 колоннами. Только вот достаточно было австрийцам под командованием Болье (31500 человек), отразить одну из них – колонну Бирона численностью 10 000 человек, двигавшуюся из Валансьенна к Монсу, как две другие колонны своё движение прекратили, а наиболее выдвинувшаяся колонна Диллиона (3000 человек), двигавшаяся из Лилля к Турнэ, вовсе попросту бежала. Французские силы на Рейне бездействовали до конца июля.
Да и едва ли они могли действовать – солдаты были почти неуправляемы без офицеров, множество из числа которых не только эмигрировало, но и сражалось теперь на стороне противника. В этих условиях некоторые подразделения попытаются ввести выборность по аналогии с Национальной гвардией. Сделать этого не выйдет, но показательна попытка. Солдаты знали о воззрениях и большинства из тех своих офицеров, кто остался в стране, а потому, когда началась война очень быстро в каждой неудаче стали видеть измену, а в каждом рискованном шаге – заманивание их в ловушку собственным командованием! Не удивительно, что степень дезорганизации Старой армии, а так же её стойкость едва ли была выше, чем у Национальной Гвардии и добровольцев (а их в этот момент на фронт ещё не пустили).
Руководство наиболее крупным военным контингентом – 1-й колонной на севере численностью до 25 тысяч человек, взял на себя Лафайет, который пытался поддерживать авторитет командования и дисциплину. Но Старая армия фатально утрачивала веру в собственные силы – это у дворян была память о поколениях предков, которые громили и гоняли врагов от времён Людовика Святого, а для солдат ситуация казалась перманентной катастрофой. Лафайет пытался опираться на свой американский опыт. Так по образцу ополченцев-минитменов, которые, не умея держать строй и чётко слушаться команд, но зато умея хорошо стрелять, положили начало тактике рассыпного строя и одолели британцев (много позже Британия вновь столкнётся с таким вот “новаторством от бедности и неорганизованности” в случае буров), французов тоже стали приучать к стрелковой цепи. Выходило плохо. Ветераны вобрали в кровь и мозжечок, что строй нужно держать, а малое число офицеров, плохое взаимодействие и передача команд нередко приводили к тому, что эти самые цепи просто разбегались. Наконец, равнины Фландрии и Валлонии со своей идеальной видимостью сами по себе не лучшее место, чтобы показать все преимущества рассыпного строя. Старая линейная тактика тоже разладилась.
18 августа 1792 герцог Брауншвейгский – командующий прусскими силами с 75 000 человек без сопротивления форсировал Рейн и вошел в пределы Франции. Его войска должны были следовать прямой дорогой на Париж. Франция была почти на границе паники.