«Быть русским значит быть православным» – это высказывание Федора Достоевского вплоть до наших дней имело глубокий культурный смысл. Русское самосознание на протяжении веков складывалось в тесной связи с православной церковностью. История России осознавалась основной массой населения страны как история утверждения и сохранения православной идентичности и поэтому, по крайней мере на уровне национального сознания, подверглась сакрализации (наделение обычных предметов, вещей, явлений религиозным содержанием – ред.). Культура России (в том числе и светская культура XVIII - XIX веков) воспринималась, иногда осознанно, иногда неосознанно, как производное от православной религиозности. Эта идеологема после сравнительно короткого периода 20-30х годов XX века существовала в некой извращенной форме и в советском атеистическом сознании. Ее можно было бы сформулировать приблизительно так: «хотя мы в Бога не верим и вообще – религия опиум для народа, но православие – это наша религия, это наш советский опиум, а другие религии – иностранные и поэтому более опасные наркотики». Актуальна она и по сей день, и в этом, вероятно, проявляется одна из черт России как «постатеистического» общества. Значительная часть общества воспринимает православие как замену прежней коммунистической идеологии. Отсюда родилось представление об угрозе национальной безопасности со стороны иностранных миссионеров и даже всех религиозных меньшинств. Было бы непростительным лукавством утверждать, что неразрывная связь самосознания с православием является исключительно результатом органичного естественного развития национальной жизни русского народа. В течение столетий российская власть культивировала моноконфессиальность русского государства. Подданный русского монарха должен был быть православным. Постепенно жизнь заставляла отказываться от этого принципа. При Петре I за российскими подданными западноевропейского происхождения было окончательно признано право быть протестантами и католиками, а при Екатерине II право на мусульманство появилось у тюркских и кавказских народов. Но русский мог быть только православным – переход в другое вероисповедание было государственным преступлением. Староверы, духоборы, молокане, а с конца XIX века и баптисты вплоть до 1905 года подвергались не просто дискриминации, но жестоким репрессиям. В результате у русских религиозных диссидентов вырабатывалось специфическое этнорелигиозное сознание. Они не считали себя вполне русскими, а в крайних случаях вообще не считали себя русскими. Не только вера, но и самосознание, особенности быта – фасон одежды, оригинальная лексика, фольклор и так далее – отделяли русского религиозного диссидента от русского религиозного конформиста. Он, каково бы ни было его вероисповедание, вследствие своей гонимости и дискриминируемости, был потенциальным поборником политической свободы и демократии.
Впервые в истории России подобное положение вещей оказалось под ударом в начале XX века. Закон 1905г. предоставил меньшинствам возможности участия в национальной общественной и культурной жизни. Тогда, в начале XX века, обретенной свободой в наибольшей степени воспользовались старообрядцы. Они успели проявить себя в общественной и политической жизни России, предложить свой «проект» развития страны. Сразу после революции евангелическое движение, возглавляемое Иваном Прохановым, предприняло решительную попытку преодолеть границы гетто, в котором находился русский протестантизм. По инициативе Проханова в марте 1917г даже была создана «Христианско-демократическая партия «Воскресение»», претендовавшая на общероссийское значение и ставившая своей целью преображение России на евангельских принципах. Трудно предположить, как бы дальше развивалась ситуация, если бы с конца 1920х годов Советская власть не начала политики тотального искоренения религии. Но то, то произошло, парадоксальным образом способствовало становлению русского протестантизма в наши дни. С одной стороны, укорененность русских в православной культуре была сильно подорвана. С другой стороны, в советский период по инициативе властей, но и не без содействия некоторых уцелевших от репрессий протестантских лидеров, были уничтожены многие черты протестантской самобытности. Протестантская субкультура в Советском государстве была обязана умереть.
Однако в результате это унижение протестантов стало одним из источников их нового подъема в наше время. Поясним нашу мысль. За советский период все население нашей страны в целом было приведено к единой системе мировоззрения, даже глубже - к единому типу ментальности, – недаром говорят иногда о феномене homo sovieticus. Но результатом такого уравнения стало не полное исчезновение в стране религиозных меньшинств, а, напротив, предпосылки для их широкого распространения в обществе после падения государственного атеизма. Дело в том, что те протестанты, которые сумели выжить в советских условиях, постепенно перестали в основной своей массе быть чужими окружающему их обществу. Прежнего врага – православной церкви, инициировавшей преследования протестантов, как активной социальной силы вскоре не стало, а воинствующих атеистов в народе все-таки не было реально много. Но при всем при этом, благодаря государственной политике, социальный статус протестантских общин на протяжении всей советской эпохи оставался сугубо маргинальным (непризнанным). Всем верующим людям ставили препоны в карьерном продвижении, фактически не допускали их к высшему образованию и сколько-нибудь авторитетным государственным должностям. А запрет миссии и религиозного обучения делал невозможной какую-либо реальную «инкультурацию» протестантов.
(Продолжение следует)
Сергей Филатов, Анастасия Струкова
газета «Христианский взгляд», г. Москва