<< Начало
<< Предыдущая глава
В ночь со вторника на среду Лозовский сделал два важных открытия. Первое — город всё ещё на его стороне. Город любит его. Укрывает чёрным крылом, оберегает от случайных встреч, нежелательных свидетелей и нелепых случайностей. Город помогает тем, кто приносит ему жертвы. До тех пор, пока ему приносят жертвы. Глухие заброшенные парки, пропахшие гнилыми овощами подвалы, заросшие бурьяном дворы и пустыри, заколоченные покосившиеся домики и сараи в частных секторах, усыпанные мусором и стеклом берега речушки Горчанки — идеальные места для убийств, которые суровый Громогорск бережно хранит в переплетениях улиц и лабиринтах гаражей. Покрывает слоем пыли, следит, чтобы не проникали сюда бдительные стражи порядка и любопытные горожане. Только его верные друзья, днём играющие роль примерных семьянинов, исправных работяг, а ночью — убийц и насильников. Или ещё кого опаснее.
Второе открытие, которому Лозовский немало удивился, это поведение будущей жертвы. Она спала с открытыми окнами и незапертыми дверями. Больше того, за время слежки жертва пару раз выбиралась на улицу, проверяла зачем-то бродячую суку в подвале, которая, похоже, только ощенилась. Она будто сама желала, чтобы её убили.
Жертва подкармливала собаку, приносила ей воду и даже лежанку из старых ящиков соорудила. За время слежки у Лозовского сложилось впечатление, что ничего и никого помимо этой скулящей псины жертва вообще не замечает. Это хорошо, это чудненько. Подходи, убивай. Но он не стал, город ещё не показал ему место.
Тёмными дворами Лозовский вернулся домой, по дороге лишь раз свернув к гаражам, убедиться, что и там помех нет. Несколько десятков ржавых построек разделяли два спальных района, по утрам и вечерам здесь срезали дорогу редкие заводчане, по ночам только нарисованные уродцы со змеиными головами следили за неприкосновенностью гаражей, в которых подавляющее большинство хозяев хранили овощи, ненужную мебель и разный хлам. Лозовский хранил здесь «рабочий» инструмент.
Сам план убийства, быстрого и аккуратного, Лозовский бережно хранил в своей голове. И повторял его снова и снова. Пока возвращался домой, пока укладывался спать, пока прислушивался к ночной тишине за окном. Он любил всё перепроверять, исправлять красной пастой мелкие ошибки, шлифовать детали. И спокойно засыпать.
Проснулся он от громких криков за окном. Пары секунд хватило, чтобы понять: ругались Данька Жевунов и Храмцова. Соседка винила блаженного в том, что он сделал «чо-нить паскудное» с её котом Снежком, а тот кричал, «шо нах ему этот пэдро облезлый не нужен».
— Слышишь, дурачьё, — уже срывалась на визг Храмцова, — я милицию вызову, за живодёрство тебя упекут, харя паскудная…
— Э! — пытался перебить ее Данька. — Э! Э! Я сам без пяти минут в ментовке роблю, ты думай, чё тут пиликаешь! В дурку загремишь!
Лозовский глянул на часы. Почти полдень.
Ругань резко прервалась. Похоже, Храмцова убежала звонить участковому Бодянычу. Тот, средних лет якут с нервным тиком, уже стрелялся от жалоб вечно недовольной тётки. И никак на эти жалобы не реагировал. Только изредка стращал оборзевших гопников. И Даньку, упрямо заявлявшего, что он по званию выше Бодяныча.
Лозовский потянулся, выглянул в окно. Знойный июньский полдень молотил на полных оборотах. Рыхлые бабки прятались в тени деревьев, мелюзга лепила куличи в песочницах, вороны клевали объедки на свалке. Обычный двор обычного провинциального городка. Идеальная маскировка жаждущего смерти и страданий Громогорска. Коллекция Лето 2007.
Захотелось чего-нибудь вкусного, жирного, вредного. Лозовский решил приготовить оладий. Пока жарил, на автомате включил магнитолу. Одним ухом слушал новости. Пропал какой-то дотошный юрист, вчера вечером ушедший на приём к стоматологу. Объявлен в розыск ранее судимый безработный Коро… (фамилия тут же выветрилась из головы вместе с остатками сновидений). Раздетого мужчину средних лет нашли в парке, лицо обезображено, внешность устанавливается.
Масло зашипело на сковороде, через минуту первая партия золотистых оладушек уже остывала в тарелке. Ещё через пять минут Лозовский, сглатывая слюну, наливал чай, наполнял блюдце вишнёвым вареньем и улавливал лишь отдельные фразы ведущего со странным псевдонимом Чикатил Чикатилович. Тот объявил радиоспектакль (это в двадцать первом-то веке) о неудачливом преступнике, чьи гениальные в кавычках планы рушились из-за нелепых совпадений. Неинтересно, пресно.
Лозовский всё это время прогонял в голове свой план, который не могла нарушить ни одна случайность. Дело оставалось за малым. Дождаться, когда город укажет место. Подвал, заброшка, пустырь, канава — что угодно, где Громогорск сможет без спешки переварить очередного беднягу. Голодный город — злые жители. Сытый город — спокойные жители. Голод не тетка. Голод — Громогорск. Лозовский улыбнулся собственному каламбуру и засобирался.
— Долга спите, дарагой, — помахал ему Суля, подметавший двор, — курорты снилися?
— Какие там, — отмахнулся Лозовский, — молодость снилась, колхозы-совхозы…
— Молодость хорошо, — кивнул дворник, майкой вытирая пот со лба, — молодость — она всегда силы придаёт! Как холодильник? Не хулиганит?
— Не хулиганит, послушно себя ведёт. У тебя, кстати, крестик торчит.
— Не крестик это, оберег.
Суля спрятал серый шнурок под майку.
Лозовский ещё раз поблагодарил дворника за заботу и засеменил прочь, приметив в соседнем дворе полицейский бобик. Поморщился, услышав неподалеку кавказские напевы. Местный спортбар, будь он неладен, сборище громогорских отбросов.
«Не ходи сюда-а-а, брат, не ходи-и-и, — горланил прокуренный голос из колонок на летней веранде, — наживешь ты неприятности в пути-и-и…»
Лозовский понял намек, зашагал вниз по улице, мимо гаражей, полуразрушенных беседок и стихийной парковки стареньких грузовиков.
В ожидании следующей подсказки он присел на корточки, завозился со шнурками. Сам прислушался. Далеко-далеко гудел поезд, рычал чахоточный двигатель какой-то «ласточки», уже ближе. Каркали вороны неподалеку, гудели в соседнем продуктовом кондиционеры. И где-то рядом жалобно мяукал кот.
Лозовский вытянулся, свернул с тротуара, мимо парковки, разобранных грузовичков, прямиком к заброшенной пекарне, огромной бетонной коробке с выбитыми окнами и сгоревшей крышей.
«Здесь были черти», — гласила надпись слева от облезлых дверей.
«Здесь будет смерть», — гласила надпись справа.
Он понял, чего хочет город, кивнул легонько, разведал местность рядом с заброшкой. Прошёлся по усеянному стеклом дворику, постоял рядом с крапивными джунглями. Заглянул в разбитые окна. На самой границе света увидел едва живого персидского кота. Лапы у него были перебиты, морда заляпана кровью, одно ухо отсутствовало.
— Кыс-кыс-кыс, — позвал тихонько Лозовский.
Ответом был свист ветра в пустом здании. Сильный, короткий. Как сигнал о боевой готовности.
На обратном пути он уже не повторял план, знал его наизусть. Нарвал у обочины лечебной мать-и-мачехи (на случай, если заинтересуются, чего бродил по пустырям) и уверенно зашагал к пятиэтажкам, мимо гаражей, мимо спортбара, в котором по-прежнему изливал музыкальную душу хриплый кавказец.
«Брат, ты себя береги-и-и! Брат, ты мне помоги-и-и…»
Лозовский взглядом проводил полицейский бобик, разогнавший своим шумом уют и спокойствие спального района. Тут же на горизонте замаячила фигура, высокая, худая. Лозовский запоздало свернул в ближайшую подворотню, но звонкий голос окликнул:
— Роман Сергеевич, леший старый! Какими судьбами!
И пришлось изображать радость от встречи с бывшим коллегой, учителем географии Иваном Ивановичем Дотошиным.
— А я только про тебя вспоминал, — Дотошин стиснул его руку, попытался даже приобнять, — ты же у нас старожил Громогорска.
Лозовский поморщился.
— Упаси, Иваныч. Мне всего шестьдесят два. Ну какой старожил, вот лет через тридцать…
Дотошин хохотнул.
— Да шучу я, старик. Я к тому, что ты же с самого рождения в Громогорске живешь?
— Ну да, — осторожно кивнул Лозовский, — тут вырос, почти сорок лет в школе…
— Супругу тут нашёл, тут же её обрюхатил, сына вырастил, а супругу тихонько на тот свет проводил…
Черный юмор Дотошина всегда раздражал и учителей, и учеников. Лозовский кисло улыбнулся, получилось не очень. Со стороны могло показаться, что у него зуб разболелся.
— Ты к делу давай, Иваныч. Помощь нужна с материалом?
— Я тут по заданию редакции, да, связался с историей нашего славного Громогорска. Через год же юбилей, да, решили разные интересные факты подраскопать, и я такую штуку обнаружил, что жизнь в нашем славном, да, как горки американские, то резко вверх, то резко вниз. Каждые лет двадцать причём, да, то процветает город, люди приезжают, заводы открывают, то резко вдруг громогорцы бросают работы и квартиры, уезжают, да, как вот сейчас, у меня двое квартирантов за весну съехали…
— Иваныч, — вздохнул Лозовский, — у тебя же есть моя почта?
— Имэйл?
— Он самый. Ты напиши вопросы мне на него, наработки отправь, а я отвечу. Сейчас спешу, мастер по холодильникам должен прийти…
Дотошин ещё какое-то время сокрушался, что архивов сегодня днём с огнём не сыщешь, почти всё уничтожили пожары и наводнения, словно город не хотел, чтобы горожане помнили его историю, и то, и сё, и пятое-десятое…
Лозовский распрощался с ним только во дворе своего дома. И пока к нему не подскочила дотошная Храмцова или ещё кто из соседей, юркнул в подъезд. Через минуту, облегченно выдохнув, захлопнул дверь квартиры. Выкинул мать-и-мачеху в мусорное ведро. С удивлением обнаружил, что перед уходом забыл выключить магнитолу. Там по-прежнему шел радиоспектакль.
«И вот, наконец, наш хитрый лис нарвал травы мать-и-мачехи и довольный потопал к себе домой…»
Лозовский напрягся, чувствуя, как дрожат колени. Первый раз за последние лет пять, наверное…
«А навстречу хитрому лису шагает любопытный кролик! Руками машет, лезет обниматься. И говорит, счастливый: мол, знаешь, лис, я тут историю леса нашего пишу, задумал к юбилею всякие интересности собрать, а ты же старожил леса, мол, тут вырос, тут лисицу себе нашёл…»
Кухня закружилась перед глазами. Он ударил по магнитоле и тут же отскочил, точно та могла ударить в ответ.
«А лис и говорит, мол, спешу кр-р-р-ролик, плотника жду, ты мне по почте с-с-с-свои вопросы адресуй, Ч-ч-ч-чкалова, 27…»
Это же его адрес!
Лозовский выдернул провод из розетки. Хлестнул магнитолу, как непослушного зверя. Подождал, пока отступит ярость, вернётся ясность ума. После этого собрался с мыслями. И отправился к компьютеру, искать адреса местных радиостанций, чтобы…
*
…Фадей Фадеев зевнул.
«Громогорск ФМ» не работал уже вторые сутки. Из-за жары сгорел сначала основной, а следом и запасной передатчик. Эфир встал, а вместе с ним и работа. Две наседки бальзаковского возраста из отдела рекламы сидели дома, а он дежурил в студии, ждал, пока рукожопы из области починят передатчик.
Телефон звонил каждые пять минут. Дотошные горожане недоумевали, куда подевалась местная радиостанция. Фадей уже устал отвечать на глупые вопросы и просто дремал в ожидании вечера. Иногда дёргался, заслышав странные звуки. То ли хихиканье, то ли бормотание поблизости. Не покидало чувство, что сегодня в эфирке сидит кто-то ещё. Невидимые ведущие, которые болтают и веселятся. Может, старый кондёр у дверей создавал такую странную иллюзию. А может, и нет.
Загорелась красная лампочка слева. Опять кто-то звонил.
Чтобы отогнать наваждение, Фадей включил музыкальный центр. Вздрогнул, когда на волне «Громогорск ФМ» услышал незнакомые голоса.
«Итак, итак, итак, осталось всего два звонка, всего два слушателя отделяют нас от смерти всем опостылевшего радиодиджея Фадея Фадеева…»
В студии зазвонил телефон. В колонках раздался противный смех.
«Есть звонок! Ну же, ещё один, всего один маленький звоночек отделяет жирного противного самовлюбленного чмошника с маленьким членом и волосатой спиной от долгой и мучительной смерти, итак, итак…»
Фадей вырубил музыкальный центр, огляделся растерянно. Услышал противный смех, в ушах загудело, тело бросило в жар.
Он быстро-быстро засеменил к выходу.
За спиной вновь зазвонил телефон.
Следующая глава >>
____________________
Эта версия повести «Страдай ФМ» отредактирована специально для «Дзена», в ней изменены или вырезаны откровенные и жестокие сцены.
Версия повести без цензуры доступна на сайте Автор Тудей.