Вопросом о смысле жизни щедро набита добрая половина психологических материалов - особенно экзистенциальной направленности, т.е. таких, где обсуждается уникальность и неповторимость личности перед лицом ужасов бытия, одиночества и прочих литературных клише. Смысл ищут, о нём спрашивают, его "конструируют на основе своих ценностей", ведь он у каждого свой, так что никто не уйдёт обиженным, и так далее - достаточно вбить в поиск "смысл жизни" и проверить первые ссылки, чтобы увидеть неравнодушие, переходящее в одержимость этой темой.
Не имея совершенно ничего против этих возвышенных и одновременно умилительных упований, однако, хочется заметить некую странность самой постановки вопроса о смысле жизни. Вопрос этот даже грамматически устроен как вопрос об истине - так что когда спрашивают "в чём смысл жизни?" можно расслышать те же нотки, что и в вопросе "в чём истина?", - и беда с ним ровно та же: сам акт вопрошания здесь устроен так, чтобы напрочь закрыть проход к тому, о чём спрашивается.
Неслучайно Фрейд заметил, что если человек настойчиво вопрошает или задумывается о смысле жизни, значит он "серьёзно болен" - ровно в том же смысле, в котором невротик болен истиной. Попытка спросить об истине так, как если бы на неё можно было указать пальцем и сказать "что она такое", чревата тем, что сама постановка вопроса в такой манере полностью исключает возможность с истиной иметь дело - оттого она и даёт о себе знать через своё отсутствие в качестве заблуждения того, кто ставит вопрос таким образом. Т.е. единственное, что можно узнать об истине через бесконечное вопрошание о том, что она есть такое, - так это то, что истины здесь нет.
Именно в этом смысле мы говорим о бессилии знания - вопросы здесь каждый раз ставятся вытесняющим образом, так что сам акт вопрошания приводит к забвению того, о чём пытаются спросить. Разумеется, в итоге здесь ничего не остаётся, кроме как заниматься перечислением различных мнений по теме: кто-то считает так, а кто-то так, и каждому понравится что-то своё, словно вопрос изначально стоял о симпатиях к тому или иному ответу. Понятно ведь, что сводить всё к симпатиям приходится только потому, что ничего внятного по существу здесь сказать не в состоянии.
Вопрос о смысле жизни находится в точно таком же положении: сам акт вопрошания о смысле полностью обессмысливает и вопрос, и того, кто спрашивает. Ситуация эта возникает вследствие различия акта и содержания высказывания: истину, как и смысл, нельзя ухватить, если ставить вопрос напрямую, как если бы искомое нужно было только назвать по имени, чтобы оно тут же открылось тому, кто спрашивает. Напротив, ухватить их можно только в том случае, если заранее иметь в виду, что здесь не получится дать определений - но можно описать условия, в которых смысл и/или истина поддаются схватыванию.
Дело не в том, что слова не способны выразить всей полноты бытия, а количество возможных смыслов столь безгранично, что сама попытка ставить такой вопрос обречена на провал как будто бы по причине того, что спрашиваемое столь велико и необъятно, что мы не в силах ответить - напротив, это возвышенное преувеличение важности вырастает именно на почве того, что вопрос изначально поставлен неверно.
Поэтому Фрейд замечает болезненность того, кто неистово настаивает на своих попытках напрямую выяснить смысл жизни, бомбардируя его вопросами о том, что он такое есть - болезненность, заключающуюся в упорном нежелании видеть, что сам акт вопрошания о смысле и является тем единственным, что мешает к смыслу происходящего пробиться. И чем упорнее и навязчивее этот вопрос ставят, тем, разумеется, сильнее невротизируются.
Эта ситуация без исключений распространяется сегодня на прохождение анализа: нет более неудачного способа, чем в лоб спрашивать аналитика "в чём истина моего симптома?" - потому что сам акт вопрошания здесь устроен так, чтобы закрыть от вопрошающего те вещи, о которых он спрашивает.
Спрашивающий мучается не сложностью вопроса, а нежеланием учитывать условия своего вопрошания. Как и в случае смысла жизни.
#истина #симптом #невроз #знание