Я родился в африканской саванне, в сезон дождей. Дожди начались, лишняя влага уходила сквозь пористую почву, трава пышно разрасталась. Это было лучшее время года. Я родился первым, за мной последовали сестренки. Я раньше всех открыл глаза и научился ходить. Обладая волей к жизни, я быстро взрослел. Когда через несколько недель мы вернулись в прайд, я уже был амбициозным юнцом и мечтал, чтобы скорее распушилась моя грива. Мама звала меня Зевсом. Она гордилась мной и говорила, что, став взрослым, я смогу претендовать на трон. А пока я играл с сестрами и учился всему, что необходимо знать и уметь царю зверей.
Мечты… Не успев сложиться, вы уходите вверх и расплываетесь в знойном мареве. Наш вожак, глава прайда, величественный лев с пышной гривой, старел. Глаза утратили остроту, тело теряло маневренность и гибкость. Законы прайда безжалостны. Наш лидер уступил права молодому и сильному, разделив судьбу многих стариков. Горе побежденному. У его потомства шансов выжить нет, новый вождь безжалостно расправится с ними. Не буду описывать, как гибли сестренки, как мама пыталась спасти хотя бы меня. Потеряв детей, мама временно покинула прайд, сородичи снялись с места, а я остался лежать истекающий кровью, умирающий. Закон суров. Но точку в моей жизни поставили не звери – люди.
Как увлекательна охота на царя зверей! С каким азартом рвется охотник, одержимый жаждой победы! Среди охотников был один совсем молодой, жизнерадостный, темноволосый, с белой прядью надо лбом. Начинающаяся жизнь представлялась ему одним сплошным праздником. Умирающий львенок с гордым именем был для них легкой добычей. Но все-таки я был лев. Собрав последние силы, я встал и издал грозный рык. То есть, я так думал. Из глотки вырвалось слабое шипение. Мои глаза обожгло пламя, острая боль пронзила меня насквозь и опрокинула наземь. Я успел заметить, что юный охотник с белым локоном с ужасом в глазах прянул в мою сторону. Он хотел защитить меня… Так закончилась моя очередная жизнь.
***
Я родился в сыром холодном подвале. Я был самым крупным и в борьбе за доступ к молочку отпихивал сестриц. Когда мы окрепли, мама вывела нас во двор. Я был самым бойким и быстро научился утаскивать куски из-под носа у местных кошек. Я отдалился от мамы и сестер, рано созрев для самостоятельной жизни. Моя рыжая шерсть сияла на солнце, и я всегда старался держать хвост трубой, даже если голова кружилась от голода, а израненные в баталиях с сородичами бока жестоко ныли. У меня не было дома и уверенности в завтрашнем дне. Но у меня было имя. У любой кошки есть имя, даже у бесприютной сироты. У домашних счастливцев их целых три. Одно обиходное, второе парадное, третье – личное, которое кроме кошки никто не знает. У нас, бездомных, только оно и есть, и мы храним его как талисман, определяющий судьбу. Меня звали Зевс. Откуда взялось это имя, я не знал, но старался соответствовать.
Настали лихие времена. Старушки на лавках повторяли: “ Лихое время-то… Ох, лихой народ пошел…”. Во дворе стало меньше детей, люди скорее ныряли в подъезд, а с наступлением темноты улицы пустели.
В доме появился новый жилец. Высокий мужчина со светлой прядью надо лбом, всегда в темном, он выходил только в магазин, а потом бросал в мусор пакеты со звякающим стеклом. Он шел по двору хромая, мрачный, угрюмый, не глядя на бабок-шептуний. С ним решили не связываться – на слова он отвечал убийственным взглядом и напрягшимися венами на руках. У него бывали компании из таких же, как он, крепких и суровых, и тогда из его окон неслись звон стекла, проклятия, пророчествующие кому-то гибель, и тосты за братьев по оружию. За фронтовую дружбу. Я понимал, что ему крепко досталось, близких не было, а будущее казалось беспросветным. Я взирал на него, с олимпийским спокойствием восседая на столбе ограды. Он был таким же воином-одиночкой, как и я, и наши пути пересеклись. Однажды он нашел меня. Умирающего от ран и потери крови. Да, в тот раз я утратил бдительность. Меня подняли за шкирку и пустили в ход нож… Хохота малолеток я не слышал. Как и их диких воплей, порождаемых страхом смерти. Я очнулся в пропахшей табаком комнате. Пришли люди и надели мне на шею какое-то сооружение, они больно кололи лапы, а двигаться я не мог. Человек, ставший мне Хозяином, носил меня на руках, гладил и делился сокровенным, а засыпал я под стук его сердца.
В нашу брутальную мужскую дружбу вмешалось существо, похожее на фарфоровую статуэтку, хрупкая девочка с копной рыжих волос и фиалковыми глазами. Увидев меня, она восхищенно вымолвила: “Ки-иса!”. Я – киса? Я оскалился, но зашипеть не успел: Хозяин подхватил меня, а Девочка протянула тонкую руку. И почему я понял, что она своя? Девочка поселилась в нашей квартире. Мы трое стали семьей, и это было счастливое время. Но однажды пришла беда. Во дворе остановился автомобиль. Из него вышли четверо в черном с оружием наперевес. Велев Девочке носа не высовывать за дверь, Хозяин спустился вниз, а я вскочил на форточку. Слов я не слышал, но интонации не обещали ничего хорошего. Немота двора взорвалась грохотом, свет затмили четыре вспышки, отброшенный назад Хозяин влепился спиной в дерево и сполз вниз, а я, слетев на асфальт, молнией ринулся на врага. В глаза полыхнул огонь, раскаленный металл пригвоздил меня к земле, и мое Ego золотым пятном медленно растворилось в воздухе. Настала пора следующей жизни.
***
Я родился в сыром подвале. Мама была слабенькой, у нее почти не было молока. Мы пищали, добираясь до жалких капель, а она лежала, согревая нас своим уходящим теплом. Мы не выжили бы, если бы не пришли люди. Они посадили всех нас в маленькие клетки и понесли, а у нас не было сил бояться. Мы очутились на балконе. Балкон был просторным и теплым. У нас брали кровь, и пахнущая лекарствами женщина через какую-то конструкцию в лапке вливала в нас жизнь. Вскоре нас выпустили в комнату со множеством кошек. Когда мы освоились и научились ходить в лоток, женщина сфотографировала нас.
Однажды в наше общежитие (оно называлось передержкой) пришла гостья. Она взяла меня в руки, я ощутил ее тепло и запах духов, а потом взглянул в ее глаза - странно знакомые, фиалкового цвета.
Моя новая хозяйка жила в большой квартире с пушистыми коврами, диванами и огромными окнами. Для меня были приготовлены уютный домик, игрушки и красивые миски. Хозяйка приходила с работы поздно, брала меня на руки и, гладя мою рыжую шерстку, делилась со мной сокровенным, смеялась и плакала, и я слизывал слезы с ее щек. Она занималась историей древнего мира и говорила, что красотой и статью я напоминаю греческого бога. Зевс – вот как она меня назвала. Мое олимпийское спокойствие и ее пылкий темперамент отлично дополняли друг друга.
В спальне висели два портрета. Сурового мужчины с грубыми чертами и белой прядью волос и хрупкой рыженькой девушки с глазами цвета фиалок. Хозяйка сказала, что это ее родители, умершие молодыми. У портретов всегда стояли свежие цветы. Я прыгал на шкаф и подолгу смотрел в лица этих людей.
Однажды, лежа рядом с Хозяйкой, я почуял неладное. С правой стороны ее груди словно образовалась воронка. Пока небольшая, она тем не менее источала нечто зловещее и темное, какое-то злое начало, сжигающее жизненную силу. А время шло. Я безуспешно старался внушить ей, что надо действовать. Но только когда я, вцепившись зубами в ее правое плечо, глухо завыл, она поняла.
Я остался дома один. Безучастно лежа на ковре, я думал об одном: часть смертоносной энергии я все-таки забрал себе. Жизнь прожита не зря... Но в этот раз случилось чудо: заскрежетал ключ в замке. Хозяйка не забыла обо мне, ее друзья пришли на помощь.
Проведенная вовремя операция возвратила мне Хозяйку. Иначе быть не могло – не каждому дано пережить столько потерь. Но сколько бы жизней мне ни осталось, я знаю: они пройдут не зря, ибо во всем есть смысл. Радуга подождет…