Как любые документальные свидетельства, тем более о войне, читать эти воспоминания очень трудно. Спадает вся пропагандистская шелуха, к которой нас приучили за прошедшие годы, и остается только одно – человек против смерти. В такие моменты проявляются все лучшие и худшие черты человеческой природы. Это не риторика, это правда. Как можно описать чувства матери, которая видела, как машина с ее ребенком ушла под лед, а другие проехали мимо, иначе и они бы погибли. Сами ленинградцы называли эту дорогу «Дорогой смерти». Люди оставляли на вокзалах стариков и больных, потому что их уже нельзя было спасти. Кто сейчас об этом нам расскажет?
Лихачев пишет, что многие научные работники записались в добровольцы, и бо́льшая часть погибла, поскольку они были не обучены и почти безоружны. При увольнении с работы карточки не выдавали, и это было равносильно голодной смерти. «Вымерли все этнографы – пишет Лихачев, - сильно пострадали библиотекари, умерло много математиков - молодых и талантливых. Но зоологи сохранились: многие умели охотиться». Их семью спасло то, что они успели сделать хоть какие-то запасы сухарей и рыбьего жира. Люди меняли вещи на продукты, но не всё – только модные женские вещи пользовались спросом, на них можно было получить хлеб и дуранду (корм для скота). Ее томили, мололи и пекли лепешки. Бабушка выменяла на золотой браслет 3 килограмма сливочного масла, спекулянты ходили по опустевшим квартирам и забирали все ценное. Павловские собаки в Физиологическом институте были все съедены, встречались и случаи людоедства. Голодающих мучил не столько голод, сколько холод, который шел изнутри, и его нельзя было победить. По улицам лежали трупы, их никто не подбирал. Директор Пушкинского дома Канайлов вывез из института чемоданы антикварных вещей – ковры, часы, книги. Но его по дороге обокрал его же заместитель, пересев со всем имуществом на другой поезд.
При этом машина репрессия продолжала работать. Лихачева вызывали на допросы, угрожали арестом, один раз даже почти отправили в тюрьму, но ничего не добились. Как пишет он сам «тому, кто пережил ужасы блокады, ничего уже не было страшно. Запугать нас было трудно».
Корабли, которые стояли на Неве (ледоколы, электроходы), прикрывались им. Они стояли у берега с левой стороны под защитой Адмиралтейства и Эрмитажа, там же были и подводные лодки. Экипажи лодок были допущены в обмен на еду. Подводники провели кабель с лодки и дали электричество. Им было разрешено пользоваться библиотекой, их комнаты обставили мемориальной мебелью (кресло Батюшкова, диван Тургенева). И моряки не растерялись – когда весной вскрылась Нева, они ушли и унесли все, что можно было. Сильно пострадала библиотека, собрание дворянских альбомов, и т.п.
Последним сдавался мозг, ученые продолжали заниматься исследованиями, музыканты писать музыку, художники писать картины. «Были ли ленинградцы героями? – спрашивает Лихачев, - не только ими: они были мучениками…»