Следующими на нашу воображаемую сцену после кротов, комаров и мух вышли… Кто бы вы думали? Нет, не черти. Ни за что не догадаетесь. Инопланетяне!
Очень Витька интересовала смежная с женской палатой стена. Он ходил вдоль нее в нашей палате, с кем-то переговаривался через электрическую розетку, заходил в женскую, сперва в килте, потом в одних трусах, и там тоже обследовал стену. На его визиты женщины реагировали нервозно (особенно, когда он в одних труселях захаживал), но смиренно. Потом, видя, что его исследовательский интерес ограничен одной лишь стеной, стали покрикивать на него, даже «Иди на@уй отсюда» слышалось, и выгонять. Ко мне он как-то проникся доверием, потому что я после того ночного случая с вырезанием из десен мухи больше не пытался вернуть его к реальности и, в отличие от Саши с Колей, не подшучивал над ним, а наоборот, проявлял активнейший интерес к его видениям, ибо они того заслуживали. И вот что он доверительно сообщил мне: «Понимаешь, они или с Юпитера, или с Сатурна. Ростом сантиметров 30-40, тело мягкое, как резиновое. Здесь их целая семья: отец, мать, двое детей. Отец без глаза. Живут вот в этой стене. Я ищу, где у них дверь, как они в стену-то проходят. На Землю они прилетают за цементом, берут сразу по несколько тысяч тонн. Но вот только последний корабль их взорвался при взлете, ко мне комар прилетел и показал голограмму, как все произошло». «Какую же это ты фантастику читал?», - подумал я. «Это ж надо, не Марс какой-то замшелый, не альфа Центавра, а Юпитер или Сатурн. И тысячи тонн цемента. Тут Артур Кларк отдыхает». Кстати, после слов о вывозе цемента Саша и Коля с едва сдерживаемыми рыданиями выбежали из палаты.
В общем, ко второму дню этой трагикомедии все уже к Витьку привыкли, паломничества в отделение прекратились, разве что из новеньких больных кто захаживал, и даже становилось несколько скучновато. Витек бегал на улицу выкапывать кротов, искал в стене вход в жилище инопланетян, общался с ними через розетку, по вечерам и ночам «принимал гостей», подолгу беседуя с ними, засылал Людку за сигаретами. И вот на таком вот унылом фоне утром третьего «белого» дня, после завтрака в палату положили мужчину лет 60-ти, который прибыв из Литвы в наш гостеприимный город по делам бизнеса, был в нем избит и ограблен прямо недалеко от вокзала. Правда, в защиту города можно сказать, что подвергся насилию он в самом криминальном районе, а такие есть в каждом городе, и что преступник был быстро пойман милицией. Что только гражданин Литвы делал в том районе, непонятно: никаких бизнесменов там отродясь не бывало, одни бандиты. Впрочем, это были 90-е, когда бандитизм и бизнес шли рука об руку.
Поскольку все кровати были заняты, литовцу досталась кушетка. Он удрученно осматривал эту покосившуюся кушетку, оторванные плинтусы, незаштукатуренные стены, всю нашу обшарпанную палату. На лице его читались признаки подступающей панической атаки и тоски по далекой родине. «Да как в таких условиях людей держат? - страдальчески возмущался он,- Вот у нас в Литве…» И далее следовало перечисление всех преимуществ жизни и лечения в свободной демократической стране. Коля на это ответил, что бывал в Литве после ее отделения, и главным достижением их демократии считает то, что пьяных там доставляют не в вытрезвитель, а домой. А в ответ на критику бытовых условий туманно намекал литовцу, что все его претензии к нашему здравоохранению померкнут, когда тот узрит главную достопримечательность травматологического отделения.
Витька в тот момент в палате не было: копал кротов на улице. Когда он вошел в палату (в труселях, килтом он уже не пользовался), литовец продолжал что-то рассказывать про обстоятельства нападения на него. Бросив на литовца строгий взгляд, как начальник на нового подчиненного, не поздоровавшись, Витек уселся на свою кровать спиной к нам и прильнул губами к розетке: «Привет. Как там у вас дела? Что, выпить есть? Нет, я пить не буду. Стакан вам дать? Запить и закусить еще? Сейчас сделаю» И, повернувшись к нам: «Мужики, у кого что есть?» Мы дали ему полторашку газировки, стакан, на стакан положили кусочек хлеба с кусочком колбаски. Собрав это, он доложил в розетку, что все готово, и они могут приходить и забирать. Лег на кровать в ожидании. Через минуту опять к розетке: «Ну где вы там, все готово, приходите!» «Витек, вынеси в коридор и ложись, заберут, когда захотят», - сказал ему я. Витек вынес все в коридор и опять лег. Через минуту вышел, увидел, что все на месте, и опять к розетке. Так продолжалось несколько раз.
Сидя на кушетке, литовец смотрел на все это, разинув рот, а когда Витек выходил, шепотом спрашивал: «А что это?...А как это так?…А он тут лежит?» Коля с победным видом взирал на него, как бы спрашивая: «Ну что? Видел ты такое в своей сонной Литве?». Придя постепенно в себя, литовец заявил медперсоналу, что после избиения и ограбления такое соседство он не переживет, и во избежание международных осложнений после обеда был переведен в другую палату, на нормальную кровать. Позже, немного освоившись, то ли из любопытства, то ли из желания как-то развлечься, он вечером пару раз к нам заглядывал.
А Витек между тем изрядно уже всем надоел и особенно медперсоналу, потому что вместо лечения получалось какое-то дьявольское цирковое представление. И вечером третьего «белого» дня Витька предложением скалымить (напомню, работал он сантехником, и от такого предложения подсознательно не смог бы отказаться) заманили в палату, укололи вместо ягодицы в бедро, не дожидаясь пока он вскроет обман. Затем две крупные медсестры (чувствовалось, что опыт у них был) с моей помощью уложили и привязали его к кровати. Надо заметить, что не спал Витек три дня и три ночи, ведя себя при этом активно физически (копание кротов, ремонт щита и т.п.), так что силы его были на исходе и сопротивления он почти не оказывал. Однако, периодически пытался отвязаться. Вот тут он начал проявлять некоторую агрессию, заявив, что он запомнил, как я его привязывал, и потом он со мной разберется. Когда пришла пора спать, он начал петь песни разного репертуара, заявив: «Я песен много знаю, и спать я вам не дам». На что я единственный раз ему ответил: «Тогда мы тебя задушим». Он сказал: «Мне похрену», но звук все-таки приглушил. И где-то через час уснул и проспал до обеда следующего дня.
На проспавшегося Витька посыпались вопросы, как он себя чувствует, помнит ли свои видения, будет ли пить в дальнейшем, и лично от Коли: когда пойдем сдавать кротовые шкурки. Витек отвечал, что чувствует себя ничего, бедро только болит в месте укола, видений своих не помнит («Что, правда, что ли?»), пить завязывает навсегда. На предложение сдать кротовые шкурки застенчиво сказал: «Да перестань, Коль», на что неугомонный Коля изрек: «Зря, знаю, где хорошие деньги за них дали бы». Говоря, что ничего не помнит, Витек явно лукавил, что было видно по его глазам, да и по рассказам переживших белую горячку, все они помнят.
Дальше Витек все больше лежал на кровати, то под капельницей, то просто так, в основном молчал. Жизнь в палате и в отделении в целом вернулась в свое обычное скучное русло, и даже «курортные» вечера (см. Часть I) уже не вносили в нее прежнего драйва. Через день меня выписали, и я больше никогда не видел ни Витька, ни других соседей по палате, и как они жили дальше и как долго, понятия не имею.
Подписывайтесь, ставьте лайки. Вас ждет много интересного.