Посвящение: тем, кто любит Камю.
Хазмет набрал два ведра воды и занес в беседку.
Тазики с виноградом занимали весь стол, во главе которого сидела Бану. Она давила виноградины: под ее жесткими пальцами тонкая кожура лопалась и темный сок брызгал в чашу.
Хазмет присел на край стола и засмотрелся.
— Какие же у тебя белые руки. И как будто все в черной крови.
Бану не подняла глаз, молчала, только запястьем поправила косынку на голове. Она любила шифон, такого в ауле никто не носил.
Винограда в этом году было много. Хазмет собирал его целый день — только во дворе. А дальше от дома, на винограднике, трудились рабочие. И пока солнце стояло высоко, они изжаривались и чернели под его лучами. Вечером, когда люди возвращались в аул, Бану слушала их песни и плакала.
Дом Хазмета стоял особняком, на самом отшибе. Большой двор, по квадратному периметру застроенный домом, летней кухней, сарайчиками и загонами для животных. Жил богато, от отца ему достались винокурня и земли. Бану сама делала вино для дома, она научилась особому рецепту, и Хазмет решил, что отныне каждое лето они вместе будут заниматься этим.
"Мои белые руки станут черными" — думала про себя девушка, но работала, не отрываясь.
Иногда она хотела вскочить и крикнуть в лицо Хазмета: "Зачем тебе все это? Зачем притворяться, что ты живешь, как все? Позови своих слуг и не мучай меня", но сдерживалась и молчала.
В этих отдаленных и тихих местах жили гачаги. Хазмет был разбойником и жители аула были разбойники. Бану боялась спать с ним в одной постели, но без него она не могла спать вообще. Девушке казалось, что в очередной день кто-то вломится в дом с саблей и зарежет ее: если не сами жители, то их враги. Хазмет рассказывал, что они воюют против царской власти, которая ущемляет людей. Если узнают, кто тут живет, то сравняют аул с землей, а всех мужчин, женщин, детей и стариков уложат там же.
"На что ты меня обрек, когда отнял у семьи…"
— Ты всегда молчишь. Два месяца прошло. Пора бы уже привыкнуть ко мне.
"Видеть тебя не могу, не то что говорить, проклятый".
— Вечером девушки придут, помогут тебе. Ты не выгони их, это только на один вечер, — он улыбнулся в короткую бороду.
"Да уж больше я никого отсюда не выгоню", — подумала Бану и кивнула.
К ним постоянно кто-то приходил: по два раза в день — кухарка, по три дня в неделю — девушка, которая убиралась в доме, мальчик-пастух и молодой конюх, таскавший иногда воду из колодца.
С первыми работницами Бану не подружилась, всех выгоняла одну за другой. Хазмет решил, что она ревнует его, боится, как бы не стал заглядываться на других. Ему это очень польстило, несколько дней ходил окрыленный и счастливый. Тогда он выполнял каждую прихоть своей новой хозяйки, но она быстро развеяла эти грезы: холодно молчала и не поднимала глаз, как будто жила с Аждахой*. Ни на один поцелуй не ответила с чувством, ни разу не произнесла приветливого слова — бессердечно разбивала все Хазметовы надежды.
— Бану, взгляни на меня, — сидя в крапинковой тени виноградных лоз под галдеж и щебетанье птиц, он все смотрел и смотрел на ее гордое лицо.
Она бросила колючий взор к нему. Солнце прорвалось сквозь листья, косым лучом падая ей на глаза, высветлило черный ободок радужки и соболиные брови.
Хазмет не выдержал — сомлел, даже плечи опустились. Сколько лет он ждал, сколько сделал, чтобы вот так запросто протянуть руку, поправить косынку, мазнуть по щеке пальцами…
Бану отвернулась через несколько секунд, не могла больше: адским огнем горели глаза гачага, будто в него вселился иблис. Она иногда думала, а точно ли живет там, где кажется? Вдруг это джинны украли ее и она больше никогда не увидит людей…
Пальцы продолжали давить виноградины, сок брызгал в лицо. Хазмет взял целую кисть из тазика и собирался что-то сказать, но дали послеполуденный азан. Поэтому он только вымыл виноград и отошел в сторону. Бану выдавила сок уже на несколько чаш, юрко перебирая пальцами под звучный голос муэдзина. Дождавшись, когда прочтут икамат*, Хазмет нетерпеливым движением оттолкнулся от столба и подошел к Бану сзади.
— Купил новых лошадей. Как думаешь, выдать одну чабану?
— Нет, молодой еще.
— Я любил в его возрасте ездить… Однажды лошадь на дыбы встала, я не удержался и упал прямо на камень. Разбил голову тогда... Ты права, — Хазмет невзначай положил ей руки на плечи и погладил шею большими пальцами. Затем опустился ниже, к ключицам.
Бану вздрогнула и щедро разбрызгала сок по столу, судорогой сведенными пальцами. Хазмет хмыкнул и накрыл ее ладони своими большими руками. Щекой он коснулся платка на ее голове, пальцами давил вместе с ней ягоды и, казалось, был счастлив, как в раю между гуриями средь золотых пальм.
Подул ветер, задрожали виноградные листья — и крапинка тени вместе с ними. Ворота со стороны гор открылись, во двор вошел конюх, держа под уздцы коня. Бритый вороной красавец лоснился на солнце мощными перекатами мышц и мотал головой.
— Замана привели. Я прокатиться хочу, — уже давно Бану старалась ничего не спрашивать, чтобы Хазмет не мог сказать ей нет. Она дернулась снова, выпутываясь из объятий, которые не грели, и ополоснула руки в чаше с чистой водой.
— Бану, — его взгляд потемнел, как будто в глаза залили ночное небо. — В лесу волки водятся, и не только они. Помни об этом.
Она кивнула и кинулась в дом, переодеться. Они оба прекрасно знали, что главный волк здесь сам Хазмет. В какой стороне был дом девушка не знала, и бежать ей было все равно некуда. Растившие ее родственники никогда не смогли бы принять назад гачагову женщину и сохранить голову на плечах. Все из прошлой жизни теперь — перечеркнутое глупое воспоминание.
Бану помнила и тот день, когда ее выкрали. Случалось, что она гуляла по родному городу и чувствовала на себе взгляд, тогда сестры смеялись над ее переживаниями: "Влюбленный джинн на тебя смотрит, нечего было голой в реке купаться". Но со временем смутные чувства превратились в кошмар наяву. Она проснулась в саду, где иногда девушки проводили летние ночи, и не могла унять сердце. Кто-то сильный и тихий зажал ей рот и приставил к горлу нож. Тогда впервые она услышала этот хриплый голос: "Не дернись". Хазмет пришел не один, кто-то завязал Бану глаза, да и шуму было больше, чем от одной лошади. Гораздо больше. Ехала с завязанными глазами и руками, позади в седле сидел тот, кто заговорил с ней в темноте и чуть не убил. Только к следующей ночи с нее сняли повязку, только через два дня бешеной скачки они добрались до леса перед аулом. Мужчины не уставали, почти не спали и не ели. Бану почти не чувствовала себя живой.
В долине между горами лето было не таким жарким, как дома, но намного красивее. Тропинка из двора Хазмета вела вниз, к садам и виноградникам, а дальше — к реке. На горизонте рисовались величавые горы. Душу можно продать, чтобы каждое утро смотреть с балкона на неровную линию между землей и небом, где иногда туман, а иногда низкие облака прячут снега на далеких вершинах. Но Бану готова была продать душу за то, чтобы никогда об этих местах не знать.
"Если бы только все это оказалось сном".
Заман послушно пустился в галоп и помчал к реке. Там часто ходили люди, но обычно по утрам или после заката — днем либо работали, либо прятались от солнца.
Бану вернулась вечером, с красными от ветра и слез глазами. Хазмет ждал ее в начале тропинки, где она обычно выпрыгивала из седла, чтобы дальше пойти пешком. Но в этот раз гачаг повел коня наверх за уздцы. Еще снаружи были слышны голоса и смех девушек. Они сидели на лавках, дружно и быстро расправляясь с ягодами. Их руки, привычные к работе, уже давно покрылись бронзовым загаром и никакие следы от сока под ногтями не могли повредить их естественной живой красоте.
Беседка с горящими масляными лампами светилась уютным желтым. Бану даже стало жаль, что она ни с кем не смогла подружиться. Хазмет привязал коня к столбу и положил руку на бедро всадницы, призывая ее слезть. Она соскользнула к нему в руки, безвольно опустив газа. Девушки в беседке стали чуть тише, и все разом кинулись поправлять платки на головах. Одна вышла во двор, приветливо помахав рукой, и вынесла коню ведро с прохладной колодезной водой. Шепотки и приглушенный, сдерживаемый смех преследовали Бану до самого дома, она краснела от злости и стеснения, мечтая вырвать им всем языки, чтобы ни одна сплетня больше не пошла по аулу. Хотя какие там сплетни… Люди — не слепые, и так знали и видели, что чужачка живет с Хазметом как любовница, тут и святой бы заговорил.
Гачаг хорошо видел в темноте, это продолжало пугать бедную Бану, которая даже хотела прочесть молитву, но ни одну не знала наизусть.
— Ты джинн?
По дому с легкой заминкой раздался громкий смех. Хазмет запрокинул голову и остановился, Бану чувствовала, как у него ходит ходуном грудь. Она прикусила язык и отругала себя за то, что сказала глупость. Сказки, одни только сказки.
— Если хочешь, стану джинном.
— Не говори такие вещи. Куда мы идем? — она заметила, что Хазмет повернул от лестницы направо, но его комнаты были с другой стороны.
— Выпьем чай. Ты же не ела весь день.
На балконе горели лампы и свечи. Хазмет разлил в армуды* чай, крепкий и терпкий, лучше, чем любое вино. Бану отпила немного и разбавила его черным соком. Сладости на столе остались нетронутыми, только виноградная кисть лежала обглоданная до последней ягоды.
— Бану, — позвал гачаг, и она дернулась от испуга.
— Клянусь, твои глаза сейчас мечут искры, Хазмет!
— Три года назад я увидел, как ты купаешься в реке… с того времени только и думал о тебе. Прояви ко мне милосердие. Буду смотреть на тебя вечность.
…Ночью она, тяжело дыша, любовалась в окно на луну, прикрытую краем неба с позолотой из звезд. Вернулся Хазмет, который вышел во двор провожать девушек, — скрипнули петли двери и тень расползлась по комнате. Мурашки пробежали по голым плечам Бану — губы Хазмета жалили как змеиные клыки. Он всегда был сзади, чтобы она не могла его контролировать. Руками — на мягком животе, до желтых следов боли и счастья; сердцем — в засахаренном сиропе радости. Иногда он целовал ее в приступе слишком человеческой страсти и просил посмотреть на него хотя бы на миг. Но Бану со своей ядовитой упертостью только откидывала голову назад или утыкалась лбом в лоб Хазмета, хватаясь за его короткие волосы, и злорадно смеялась.
Иногда они вставали пить чай и есть виноград по ночам и больше не ложились, расхаживая по балкону и комнатам в сизых лунных лучах. На Хазмета было жалко смотреть: смурной, опустошенный и бессильный.
— Если я женюсь на тебе, ты будешь смотреть мне в глаза?
— Я просто хочу вернуться к семье. Мне не нужно замуж.
— Нет, Бану, — он со злостью скрещивал ее руки на груди и обнимал до треска в ребрах. — Ты никуда отсюда не денешься.
***
Как-то поздним утром, когда солнце уже вовсю палит на небе, но земля еще не дышит зноем и паром, Бану спустилась в погреб. Дожидаясь хозяйку, сулеи в плетеных корзинах стояли точно в ряд. Она попробовала сахар в каждой из бутылей и осталась довольной — даже беспечная улыбка легкой линией пробежала по ее лицу. Улыбка, полная любви к своему делу.
Возле виноградовой беседки Бану расстелила покрывало и улеглась греться на солнце. Листья на лозах трепетали, небо потерялось в своей высоте и широте, синея чисто и беззаботно. Ласточки кругами пускались по нему, хлопая крылышками, а на крышу дома иногда высаживались голуби, важничая и заходясь в грудном курлыканье. Бану могла часами лежать и нежиться в горючем тепле ласковых, но жестоких лучей прекрасного светила, и ни о чем не думать — только слушать птиц. Рядом стояла большая чаша с виноградом. Крупные гроздья черных ягод сверкали каплями воды на сизой тонкой шкурке.
Совсем неслышно, как кот на охоте, приблизился Хазмет. Его выдала только тень от солнца. Он вышел из конюшни, голый по пояс и облитый водой. Бану отвлеклась от своего созерцания, посмотрела на гачага с ленивым любопытством.
— Жарко совсем работать. Обливаюсь из ведра, — ответил он и натянул через голову свободную льняную рубаху. Она облепила его грудь и живот.
Бану больше не шевелилась: лежала на спине с закрытыми глазами, позволяла смотреть на себя. Ее голову и лицо прикрывал платок, а тело — кисейный балахон, поддразнивающий Хазмета, который улегся рядом, ближе к винограду.
— Будет вино вкусным? Не говори, знаю: будет. Твоими руками… Как хорошо, Бану, как хорошо…
Бану краем глаза видела, как одну за другой гачаг отрывает ягоды. Как шкурка у их основания натягивается и наконец рвется, выпуская бордовую сладкую каплю. Как Хазмет облизывает пальцы, и что глаза блестят и переливаются у него точно вода на солнце.
"А может и правда не все так уж и плохо…" — думает Бану, пока засыпает. Ей снится сладкое холодное вино, закат, упивающийся, своими яркими всполохами пламени, и свободный, гарцующий по воздуху ветер. Во сне этом царствует спокойное безоблачное счастье. А когда Бану открывает глаза, то видит тот же закат, слышит ту же тишину и так же легко ей становится на душе.
***
Аждаха — чудовище, дракон из азербайджанской мифологии.
Ика́мат — второй, после азана, призыв на молитву, читается непосредственно перед совершением молитвы. Обычно между азаном и икаматом проходит минут пять-десять.
Армуды (стаканы) — пиалочки для чая, грушевидной формы и объемом в 100 г.
Джинны — создания из чистого бездымного пламени в исламе, появились до людей, живут в параллельном мире.
Вообще, джинны не могут быть ощутимы ни одним из чувств человека, но могут в нас вселяться и вредить нам, если захотят. Они также поклоняются Богу или иблису. Знаний о жизни джиннов слишком мало (по исламу это не должно заботить людей), поэтому я решила пофантазировать...
Автор: Фатима Селимова
Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ