Маруся жила с родителями в глухой деревушке, не сказать чтобы они были староверами или старообрядцами — ну, клад у них семье был какой-то допотопный.
Маруси, например, нельзя было из дома выходить одной; ну, не совсем из дому — по двору и по огороду пожалуйста, хадис сколько угодно, но вот на улицу — за ворота — ни в коем случае, только с кем-нибудь сопровождение: брата, матери или отца, до матери и самой этой не разрешалось шастать туда-сюда.
Только в случае крайней необходимости — ну, если уж вообще срочно надо и не подождать и послать некого — в противном случае отец всегда ругался.
Под домострою у них был банный день, а перед баней всегда разбор полетов — загодя еще с пятницы отец посылал ваську, брата Маруси, на реку нарезать ивовых прутьев.
Когда прутья были очищены от коры и готовы, отец заливал их кипятком и оставлял в кадушке возле печки — еще и соли туда бухал целую пригоршню.
С того момента Маруся всегда начинала бояться. Нетрудно догадаться, для чего были эти прутья – и хоть они и были его вы, отец всегда называл это «березовой кашей».
Ну, что готовы, кто у меня будет завтра березовую кашу пробовать? – приговаривал он вечерком, посмеиваясь и потирая бороду.
В субботу, когда все было готово и баня уже была натоплена после молитвы, на коленях перед иконами, отец ставил лавку посреди избы и ночевал почвой домочадцев той самой кашей.
Самым главным условием было то, что каждый сам должен был решить: повинен он в чем-то или нет покаяться перед отцом в проступки; определить самому себе наказание.
И тут никак нельзя было отлынить или смолчать. Отец всегда знал всех провинностях домочадцев, и стоило только соврать – как получал от отца двойную порцию из-за провинность и за враньё.
Васька, старший брат Маруси, всегда был первым. Он был смелый, Маруся гордилась им. Без слез, без нытья и без уговоров он каялся в своих грехах, снимал штаны и ложился на лавку.
"Васька был шалапа и ему всегда было в чем каяться: Маруся панически перебирала в голове, не натворила ли чего такого, разве такого но; в голову никогда ничего не приходило ей: стояла перед отцом, как перед Господом богом, бледненькая, маленькая, едва слышным голоском лепетала, что вроде и не сделала...
Ничего не наказание боялось Маруся; она боялась забыть что-нибудь и ненароком соврать отцу: она очень не хотела ему врать и, опять-таки, не из-за дополнительной экзекуции, а потому что знала, отец любит их всех и очень расстраивается, когда ему врут — ну, так чего боишься, чистая душа, если никаких темных дел не делала? То об этом надо смело заявлять на весь мир: «Нет ничего!» — говорил батюшка, чистая перед вами.
Это громко, четко — не то, что Маруся! Вот как тут не поверить: да сам Господь Бог бы поверил, наверное, а Маруся видела, как Анька это делала — вот и маялась постоянно: грех это или не грех, то, что она знает про Анькины преступления, но мол
"Но молчит авдругей положено за это отведать березовой каше. Но ведь, если никто не знает, что Анька конфеты ворует, ты о том, что Маруся молчит, тоже никто не знает.
А вдруг это враньё! Ох и тяжело же ей было уж лучше бы она не видела Анькиных проделок; и вот, как-то раз по весне, мама решила пересадить тот фикус.
Анька, как увидела, что мать за землю взялась, так и побледнела вся, на колени кинулась, по полу ползающая маленькая тетенька: "Простите меня, я больше никогда, никогда не буду, рыдалайка! Господь с тобой: да чего ты не будешь то, пойди на улицу, охланись.
Не поняли родители, а когда мать выну ток, то тут-то и обнаружилось, чего Анька больше не будет! Как говорится: на воре и шапка горит. Бог ты мой милая, как в тебе столько влезло! – удивлялась мать.
Настала суббота, Васька получил свою порцию за что-то там, Маруся как всегда делалась легким испугом, чуть было не созналось, что знала про Анну; но чего-то удержалась и не сказала прямо: "Язык к небу прилип, и всё вот тогда, Маруся поняла, если быть очень и очень осторожной, то все-таки есть способ и себя не выдать и наказание не получить. Анька извивалась на скамейке, как уж на сковородке, и визжала, словно поросенок с тех пор!
Больше не таскала конфеты и не врала - так, что домостроевское воспитание может даже где-то и было на пользу. После берёзовой каши все дружно бежали в баню: старых семьях никто никого не стеснялся и принято было мыться в бане все вместе одним скопом!
А после бани приступали к трапезе: матери всегда было наготовлено целая куча вкусностей. Так вот и жили, а в целом семья, как семья - одна только проблема: была на дворе уж 21 век, а у них не то, чтобы телефонов, телевизора не было.
Васька, когда вырос, в армию ушел на там и остался - написал матери письмо, что больше не вернется в этот концлагерь, которым устроил безумный отец. В мире столько всего интересного нужного и люди живут по-другому.
"Домострой давно не соблюдают, маруся еще понять тогда брата не могла: раз лишь отец не прав шалить, надо было в детстве поменьше.
Так они получали бы по субботам розгами по мягкому месту. Вот она ни разу в жизни не получала анька, после ты первой порки конфеты не воровала. Но зато школа по-другому и уже не боялась ничего. Вот не пойму для тебя маруся, ты хоть и старшая, а такая прям тихоня!
Я бы на твоем месте делала что хотела в субботу получила свое, а всю неделю делай что хочешь: уж поверь мне, рука утятеньки легкая не наказывает а, словно гладит. Говорила анна: «Да а что же ты тогда всякий раз визжишь, как порось, которого режут?»
Спрашивала маруся: «Вот, правда большая, да глупая ли того и вижу, чтоб тянька думал, что мне уж больно до жути, и не усердствовал?» Отвечала хитрая анна:
«Ну, видать, Ваську доставалось куда сильнее, чем девчонки. Раз он такое письмо написал и больше домой не возвращался». Думала маруся: «Да, как ты не понимаешь "Не порти я, боюсь боюсь отца и матушку расстроить, - говорила Маруся сестре, но так было не всегда - до той поры, пока Маруся не встретила Металлика и не влюбилась в него.
Они были в магазине, а он только с армии пришел, даже в гражданскую одежду не переоделся - всю форму таскал по привычке. Уж до чего он был хорош в этой форме! Деревни так делать было совсем нечего.
Виталик устроился в самое близкое от них село - конюхом работать, село та самая близкое, но ходить туда не так было просто: километров семь или даже десять! Маруся точно не знала, и вот как-то раз прямо на конюшне, где работал Виталик, стала рожать кобыла - дело то не хитрое.
Событие какое - важное, но вот только смотрят люди, а лошадь то принесла ниже ребенка - а ребеночка настоящего человеческого! Такого чуда люди по всей округе никогда не видели - что в округе, во всем мире, наверное, как раз за этой жребьев кобылы, в череде других, ухаживал Лайк. Уж не его ли эта работа?