Во все времена человек разумный стремился удовлетворить свои базовые потребности, базовые инстинкты: чувство насыщения, чувство защищенности (кров и одежда), желание продолжить свой род, желание объяснить устройство мира и происходящее вокруг.
Мы знаем множество имен самых искусных поваров, кулинаров, кондитеров и так далее, создававших поистине шедевры кулинарного искусства из самых разнообразных и изысканных продуктов.
Однако, кто же был первым? Кто первым сообразил зажарить добычу на костре? Поймать мамонта, притащить его домой, и зажарить куски мамонта на костре, в виде древнего шашлычка? Это нам кажется совершенно обычным блюдом, однако попробуй, приготовь что-нибудь тогда, когда ты никогда в жизни не видел ни процесса готовки, не слышал никакого слова, названия, звука, которое бы обозначало этот процесс, и не осознавал, что огонь может не только обогревать, но и менять свойства и качества пищи?
В отношении древней кулинарии господствует представление о случайности как преобладающем способе открытий.
Случайно обнаружили, что огонь меняет свойство пищи, случайно научились сажать растения, случайно обнаружили способность отдельных продуктов к брожению и так далее. Делаются предположения о том, как случайно попавшие в воду зернышки забродили, кто-то случайно попробовал эту «испорченную» жидкость, захмелел и таким образом открыл пиво. А жареное мясо было открыто на пепелищах лесных пожаров. И прочее…
Английский поэт и публицист начала XIX века Чарльз Лэм придумал красивую легенду о возникновении процесса приготовления. Конечно, это только легенда, в которой главный упор делается не на историческую точность, а на Юмор и Его Величество Случай.
Слово о жареном поросенке.
"Люди «первые семьдесят тысяч веков своего существования ели мясо сырым, отдирая или откусывая его прямо от животного, как это принято и по сей день в Абиссинии. На эту пору достаточно недвусмысленно указывает великий Конфуций во второй главе своих "Земных изменений", где некий золотой век он называет термином Чофань, в дословном переводе "досуг повара". Дальше в рукописи говорится о том, что на искусство жарения (и притом на от крытом огне - этот способ я считаю старшим братом всех прочих) натолкнулись совершенно случайно при нижеследующих обстоятельствах:
Однажды утром свинопас Хо-ти, собравшись, как обычно, в лес за кормом для свиней, оставил свою хижину па попечение старшего сына Бо-бо, долговязого юного увальня, и тот, будучи не в меру склонным баловаться с огнем, как это свойственно многим молодым людям его возраста, обронил несколько искр на пучок соломы; та мгновенно воспламенилась, огонь перекинулся на все их убогое жилище и превратил его незамедлительно в пепел, но что самое страшное - в жилище находился великолепный помет недавно опоросившейся свиньи. Бо-бо оцепенел от ужаса не столько из-за сожженного жилища — они с отцом могли выстроить его снова в любое время за час или два при помощи охапки-другой сухих веток, — сколько из-за утраты поросят. Пока он обдумывал, как он будет держать ответ перед родителем, и ломал себе руки над дымящимися остатками одного из этих безвременно погибших страдальцев, ноздри его стал осаждать аромат, подобного которому он еще нигде не обонял. Откуда он мог взяться?… Уже некая влага предвкушения начинала распространяться по его нижней губе. Он не знал, что и думать. Но вот, когда он склонился над поросенком, чтобы ущупать его и проверить, не осталось ли в нем каких-либо признаков жизни, он обжег себе пальцы и желая остудить их, по своей дурацкой повадке приложил их ко рту. Несколько крошек опаленной шкурки пристали к его пальцам, и впервые в своей жизни (да, собственно говоря, и в жизни всего человечества, поскольку это ощущение не было дотоле известно никому) он познакомился со вкусом шкварок! И снова он принялся возиться с поросенком. На этот раз он не так обжегся, но все же продолжал облизывать пальцы как бы по привычке. Истина наконец озарила его медлительный ум: запах исходил от поросенка и у поросенка был этот восхитительный вкус. Всецело отдавшись новооткрытому наслаждению, он бросился отдирать куски поджаренной шкурки с приставшим к ней мясом и самым зверским образом запихивать их себе целыми пригоршнями в рот, но в это время на курящемся пожарище появился его родитель, вооруженный жезлом возмездия, и, одним взглядом оценив положение вещей, принялся осыпать плечи напроказившего юнца частыми, как град, ударами. Бо-бо обращал на них не больше внимания, как если бы то были мухи. Острое наслаждение, разливавшееся по нижележащим областям его существа, делало его совершенно нечувствительным ко всем неудобствам, которые он мог испытывать в тех отдаленных участках. Как ни усердствовал отец, ему никак не удавалось отбить сына от лакомого блюда, пока тот почти не прикончил поросенка.
И лишь тогда, когда он несколько яснее осознал свое положение, между ними возник такого примерно рода диалог.
- Ты, бесстыжий щенок, что ты там пожираешь? Из-за твоих дурацких шалостей - мало тебя за них повесить - я уже трех домов лишился! Так и этого тебе не хватает? Вздумал теперь огонь жрать и неизвестно еще что! Говори, что это ты себе в рот запихиваешь?
- Это поросенок, отец, поросенок! Ты только попробуй, что за вкусная штука горелый поросенок!
От ужаса у Хо-ти даже в ушах зазвенело. Он проклял сына и проклял себя за то, что породил чудовище, способное пожирать нечто столь омерзительное.
Но Бо-бо, нюх которого с утра необычайно обострился, вскоре выгреб из-под золы вторую тушку и, великодушно разодрав ее надвое, силой сунул меньшую часть в руки Хо-ти, все время повторяя: "Ешь, ешь! Нет, ты только попробуй! О, господи!" и, захлебываясь от варварского восторга, набивал себе рот так, что становилось страшно.
Хо-ти затрясся всем телом, когда ощутил в своих руках такую скверность. У него даже мелькнула мысль, не лучше ли было бы тут же прикончить выродка за его противоестественные наклонности, но в это мгновение горячая шкурка обожгла пальцы и ему, а, применив к ожогу тот же способ лечения, что и его отпрыск, он волей-неволей отведал нового лакомства и, какие бы лицемерно-брезгливые рожи оп ни пытался строить, вынужден был признать, что оно на вкус не лишено приятности. Кончилось все тем что отец и сын серьезно принялись за дело и не отстали от еды, пока не покончили со всеми прочими поросятами.
Бо-бо было строго-настрого наказано ни словом не обмолвиться об этом деле, так как соседи, без сомнения, побили бы их камнями за гнусный помысел чем-либо улучшить отменную пищу, которую ниспослал им всевышний. Несмотря на это по округе поползли подозрительные слухи. Стали примечать, что у Хо-ти как-то уж больно часто загорается хижина. Одни пожары да и только! Иные возникали среди белого дня, другие ночью. Стоило его свинье опороситься - и можно было с уверенностью сказать, что жилище его запылает. Но всего удивительнее было то, что сам Хо-ти не только не наказывал своего сынка, но с каждым пнем становился к нему все более и более снисходительным. Кончилось тем, что за ними подследили, ужасная тайна раскрылась, и отца и сына вытребовали в Пекин, в то время незначительный городишко, куда как раз об эту пору наехал суд.
Свидетели дали показания, гнусная пища была предъявлена на обозрение, и уже с минуты на минуту ожидали вынесения приговора, когда старшина присяжных попросил, чтобы заседатели передали за барьер немного той самой горелой поросятины, пожирание которой вменялось в вину подсудимым. Старшина повертел ее в руках, потрогали ее и другие присяжные, а так как все они обожгли при этом пальцы совершенно так же, как до этого обожгли их Бо-бо и его родитель, а природа побудила каждого из них прибегнуть ко все тому же издревле испытанному средству, - против всякой очевидности и наперекор самому убедительному напутствию, когда-либо произнесенному судьей, к изумлению всего суда, горожан, посторонних наблюдателей и газетчиков, одним словом, всех присутствующих, не покидая своих мест и не удаляясь на совещание, они единогласно вынесли заключение: не виновны!
Судья, человек сообразительный, посмотрел сквозь пальцы на явное лицеприятие этого заключения и когда суд был распушен, отправился в город и, не считаясь с ценой, тайно скупил всех поросят, которых ему удалось раздобыть. Не прошло и нескольких дней, как городская резиденция его светлости запылала. Весть об этом быстро разнеслась, и теперь только и было слышно что о пожарах то тут, то там. Во всей округе топливо и поросята непомерно возросли в цене. Страховым конторам, всем до единой, пришлось повесить на дверях замки. Постройка с каждым днем становилась все эфемерней, пока, наконец, не возникло опасение, как бы человечество невдолге совсем не утратило познаний в архитектуре. Поджигать дома уже вошло в обычай, но в один прекрасный день, - повествует моя рукопись, - появился некий мудрец, открывший, что мясо свиньи, равно как и всякого другого животного, можно жарить (жечь, как когда выражались), не прибегая к изничтожению целого дома.
С такой вот неприметной постепенностью самые полезные и, казалось бы, несложные познания проникают в человеческий обиход».