Я умер ночью. Умер тихо, без физических мук и душевных терзаний. Умер во сне. Я даже не узнал, что умер. Просто я был и вдруг меня не стало. А потом началось невероятное.
Я еду на заднем сиденье горбатого «Запорожца» на рыбалку. За рулём – мой отец. Какой он, оказывается, молодой, совсем не такой, каким мне казался в детстве. Сколько ему сейчас лет? Отец родился в девятьсот четырнадцатом, в год начала Первой мировой войны. А сейчас, какой год? Шестьдесят шестой или шестьдесят седьмой. Я не помню точно, в каком году мы ездили на эту рыбалку.
Я немного поднимаюсь и смотрю на себя в зеркало заднего вида. Из зеркала на меня уставился мальчишка, совсем ещё сопляк. Неужели это я?
Как узнать, какой сейчас год? Самым глупым было бы спросить об этом у отца. Если сейчас шестьдесят шестой, значит отцу всего лишь 52 года. Пусть даже я на год ошибаюсь и ему 53. Я знаю точно, когда отец умрёт. Он умрёт от рака. Тяжело умрёт. Перенесёт несколько операций, но всё равно умрёт. Но в той, первой моей, жизни я ничего об этом не знал. Я вообще не думал о смерти. Моя жизнь и жизни всех моих родных будут длиться вечно. Так мне тогда казалось.
Но все умерли. И я умер. Теперь я самый старый среди моих родных покойников. Мне больше восьмидесяти. Никто из них не дотянул до такого возраста.
И вот я снова среди них – живых, здоровых, молодых.
Я даже не пытаюсь понять, что со мной произошло. Я лихорадочно вспоминаю, что дальше будет происходить.
Рядом с отцом на переднем сиденье – мой старший брат. Сейчас он мне кажется юношей, а в детстве он казался мне уже старым. Он, действительно, был значительно старше меня, так как родился пред самой войной, а я появился на свет уже в послевоенные, почти счастливые, годы оттепели.
Брат достаёт пачку «Беломорканала» и закуривает. Я знаю, о чём он сейчас заговорит с отцом. Он скажет, что на рыбалке удобнее курить папиросы, чем сигареты. Отец одобрительно хмыкнет и тоже закурит.
Так всё и произошло.
На обочинах вдоль дороги белеют пушистые головки одуванчиков. Значит, сейчас конец мая или начало июня. Брат включает самодельный транзисторный приёмник. В машине он работает плохо, но кое-что сквозь трески и хрипы я уловил. Там что-то говорили про наших космонавтов и про первую трагедию в истории освоения космоса, которая случилась совсем недавно. Теперь я точно знаю время, в котором сейчас живу.
Спускаемый аппарат, в котором находился Владимир Комаров на огромной скорости врезался в землю 24 апреля 1967 года. Наш космонавт погиб. Потом будет ещё много космических трагедий. О них пока знаю только я. Ещё жив Гагарин. Он разобьётся в марте шестьдесят восьмого года. У него впереди последний год жизни.
За нами едет такой же, как у нас, горбатый «Запорожец». В нём – наши соседи: дядя Гриша из второго подъезда и дядя Серёжа с верхнего этажа. Я хорошо их вижу и помахиваю им рукой. Я никогда не видел их такими молодыми. В моей прежней жизни они всегда были старыми. Им по пятьдесят с хвостиком, как моему отцу. Мальчишки по сравнению со мной. Они все давно умерли. Я прожил гораздо больше их.
Отец сворачивает с шоссе на грунтовую дорогу в сторону колхозной фермы. Нам нужны черви для рыбалки. Ночью был дождь. Дорога хлипкая. Я знаю, что сейчас мы застрянем и проколем колесо. Я уговариваю отца остановиться. До фермы рукой подать. Можно добраться пешком. Отец не обращает на мои слова никакого внимания. Вскоре мы застряли в вязком чернозёме. Из грязи выбирались долго. Колесо меняли с руганью и проклятиями.
Я ничего не могу изменить.
Наконец добираемся до реки. Подъездов к ней нет. Пробираемся, как сказал отец, «на ощупь». Слева – река, справа – кусты, под нами – ухабистая рыбацкая тропа. На ней мы опять застряли и долго вытаскиваем из плена наши «Запорожцы» с уже предельно перегретыми моторами. Я знаю, где можно объехать это место. Меня никто не слушает.
Я помню всё про эту рыбалку. В некотором смысле она была типичной для того времени. Ветераны после тяжёлых трудовых будней вырвались на волю. У них была небольшая канистра с техническим спиртом, вынесенным с завода (в то время не воровали, а выносили). От спирта пахло бензином. Мужики выпили по первой и полезли с бреднем в воду. Вскоре отец поранил о корягу ногу. Мокрые, продрогшие рыбаки выбрались на берег. Улов был не богатый – несколько ершей и две плотвички.
Мы с братом разводим костёр и ставим палатку. Уже вечереет. Рыбаки быстро напиваются и засыпают прямо на мокрой траве недалеко от костра. Отец лежит, свернувшись калачиком. Он всегда пьянеет быстро и всегда мучается с похмелья. Дядя Серёжа лежит на спине и храпит. Дядя Гриша страдает от рвоты. Брат сидит с удочкой у реки. Я мастерю себе закидушку (так мы называли донные удочки).
На той нашей рыбалке, которая была в другой (первой) моей жизни, я ушёл в палатку и заснул, как только стемнело. Проснулся я от громких разговоров взрослых. Они страдали с похмелья и проклинали неизвестно кого. Брат заварил им крепкий чай.
Мой отец воевал на Карельском фронте. У него много боевых наград. Я гордился своим отцом, когда он на 9 мая надевал все свои награды и выходил на улицу.
Дядя Серёжа тоже фронтовик. Он воевал на Курской дуге. У него два ордена и три медали.
А дядю Гришу я никогда не видел с наградами, словно он не воевал. Но он воевал, просто никогда не рассказывал о своём военном прошлом. Потом, когда умерли все фронтовики нашего двора, дядя Гриша стал появляться на 9 мая с боевыми наградами. Во дворе поговаривали, что он служил в заградительном отряде и побаивался фронтовиков.
Моя донная удочка готова. Я завариваю в котелке перловку. Теперь у меня есть и приманка, и прикормка. Я иду к излучине реки, нахожу удобное место, забрасываю донку и жду поклёвку. Мне сразу повезло. Первым попадается мясистый язь, потом – три крупных краснопёрки. Для ухи достаточно. Ершей, которых наловил брат, я заворачиваю в марлю, опускаю в кипящую в котелке воду и через несколько минут выбрасываю. Ерши нужны только для запаха. Они придают ухе настоящий рыбацкий аромат. Основное содержимое моей ухи язь и краснопёрки. Я опускаю в котелок горящую головёшку. Она с шипением затухает. Уха готова. Мы с братом с удовольствием её едим. Рыбаки спят. Утром они не могут вспомнить, когда успели сварить уху, но раз всё-таки сварили, значит – рыбалка удалась.
Больше у меня в новой жизни ничего не получается. Я понимаю, что могу что-то добавить, но ничего не могу изменить. Чему быть, того не миновать – сколько бы ты жизней не прожил.
Мы едем назад. Скоро я увижу маму. Она на пять лет младше отца. Она сейчас молодая и красивая. Я знаю, когда она умрёт. Я не хочу возвращаться домой. Мне страшно.
- Ты что, плачешь? – спрашивает меня отец.
- Нет, - отвечаю я, - в глаз соринка попала.
Это был мой последний сон.
