Покусывая ногти левой руки, привычка, несомненно, плохая и недостойная того, в чьем таланте публика не сомневалась, поэт заканчивал писать на белоснежном листе бумаги:
Хочу воспеть, чтоб заглушить мой плач,
Славу твою, Отчизна! Видя тебя в беде…
Признаюсь, что покусывая ногти, Элутерио Миранда, лучший поэт юридического факультета, где он и начал слагать стихи, был в плохом настроении и уже готов был отложить перо, которым писал оду или элегию (смотря, что получится), заказанную ему для патриотического митинга.
Дело было в том, что находилось его Отечество в труднейшем положении или, по крайней мере, так считали односельчане Миранды. И вот, наиболее значимые из них, во главе с Алькальдэ*, пришли к нему просить, чтоб написал он стихи и чтоб звучали они мощно и звучно, и в стихах в этих упоминались бы Отумба*, Павия*… и другие сиятельные генералы, как изволил выразиться руководитель местных профсоюзов.
И хотя Элутерио не был ни Тиртеем*, ни Пиндаром*, но не был он и самонадеянным криворуким рифмоплетом. И потому в глубине души прекрасно понимал, как наивны мечты о спасении Отчизны посредством ямбов и хореев, похожих на те, которые писал Кинтана*.
В те далекие времена, когда ему было шестнадцать лет и он еще не жил в Мадриде и не публиковался в парижском Фигаро, мог бы он назваться эпическим поэтом, воспевавшим свою страну, ее мораль и политику. Теперь же он стал другим и уже не верил во все это; не верил ни во что, кроме поэзии любви и прозы жизни. Из-за нее, из-за этой прозы, он и решился вновь коснуться лирических струн; ему казалась симпатичной девушка, служившая секретарем в аюнтамьенто*, и не следовало портить отношения с ее начальством, просившим его о небольшой услуге. Сейчас он, постаравшись сосредоточиться, искал в себе энтузиазм и перечитывал написанное:
Хочу воспеть, чтоб заглушить мой плач,
Славу твою, Отчизна! Видя тебя в беде…
Поэт снова остановился, нет, не из-за сложностей с рифмой, ее — этой рифмы, у него было достаточно; замер Элутерио из-за неожиданно возникшего воспоминания, немедленно превратившегося в острое чувство вины. И все потому, что в финале, который был уже готов, он собирался написать восторженное:
Ну что ж, пускай! Пусть безрассудно пробую взлететь,
Напрасно в рай явиться, принеся
Любовь к Отечеству на тот конец Вселенной.
И коль воображение мое и
Слабость рифм не позволяют мне подняться,
Что ж, пусть прольется кровь моя,
Как слезы по щекам моим текут,
Коль Родина в беде пылает!
Война, с тобой не спорю больше я,
Мне лира не нужна, нужна мне шпага:
И жизнь отдав тебе,
Не отдаю ни что,
Что изначально не было б твоим.
Ведь проливая кровь свою,
Лишь долг сыновий возвращаю…
И когда уже собирался заканчивать вполне удовлетворенный написанным, несмотря на несколько странные слова про рай (это его не сильно беспокоило), почувствовал он, как словно набатным колоколом загудело у него в голове, как будто незнакомый голос прокричал: «Рамон!».
***
И это заставило Элутерио встать и начать прохаживаться по кабинету; а проходя мимо зеркала, заметил он, как сильно покраснел.
— Проклятый Рамон! Ну нет… проклятый, нет, бедняга! На самом деле счастливчик.
Счастливчик… и смельчак. Смельчак…”квочка”… Потому, что “квочкой” его прозвали местные из–за застенчивости; но в итоге “квочка” оказалась храброй; как они все, когда им приходится защищать своих цыплят.
Рамон не имел цыплят; напротив, цыпленком был он; а уж кто и умирал от голода и холода, так это его мать, бедная женщина, уже не имевшая достаточно света в глазах, чтобы продолжать горбатиться на поденщине за кусок хлеба для своих детей.
Мать Рамона, вдова, унаследовала возможность арендовать старую полуразвалившуюся хибарку, где они все и жили, и собственником которой был Педро Миранда, отец Элутерио. Несчастная давно не платила. Как платить, когда нечем? Долг был огромен. Дон Педро молчал; но, в конце концов, времена были тяжелыми для всех, для малых и для больших; и в один день он, опираясь на здравый смысл, пришел и поставил ультиматум: “Или рента, или вон отсюда”. То, что он называл ультиматумом, Мария называла концом света, своей смертью да и смертью своих детей, которых было четверо, Рамон старший.
Однако, на этот раз ей повезло, Элутерио, единственный сын дона Педро, с которым нянчилась вся семья, потому что он был красавчик, да еще и публиковался в центральных газетах, получил повестку. И так как партия, в которой состоял Педро Миранда, не имела особого веса ни в аюнтамьенто, ни среди депутатов их провинции, то не было никакой возможности объявить Элутерио непригодным для службы в армии. Его статус поэта – лирика не давал ему особых привилегий; конечно, можно было откупиться, но, к несчастью, времена были плохие и каждая копейка была на счету! Ба! Вот отличная идея! Сын вдовы, этот старший… точно! И дон Педро поменял ультиматум: “Или съезжайте, или гасите долг, отправив Рамона вместо Элутерио на службу”. Сказано - сделано. Когда пришла пора прощаться, вдова рыдала, стоя на коленях, и ей показалось, что лучше было остаться с детьми на улице, но только со всеми четырьмя детьми и ни одним меньше. Оказалось, что “квочка” Рамон первый раз в своей жизни, найдя в себе энергию отчаяния, втайне от матери ударил по рукам с доном Педро. Сумел договориться и получил еще денег на жизнь для нее …, а своей невесте Пепе Розалине купил дорогущую заколку для волос из позолоченного серебра.
И непонятно, почему эта красавица Пепа любила Рамона, с его тоскливой прической светло-пепельных волос, которые, казалось, подчеркивали его физическую слабость. Да, непонятно, мистерия любви! И не могло быть какого-то другого интереса. Никто не знает, почему любила. Может быть за верность? За постоянство? За то, что был незаметным и скромным? Просто хорошим человеком? Да, так и было к недовольству других парней: заносчивая красавица Пепа Розалина и Рамон были помолвлены. Теперь пришло им время расстаться. Он ушел в армию, а ей осталась заколка для волос. Иногда она получала письма, написанные сержантом; Рамон не знал грамоты и приходилось обращаться к писарю, иногда тот даже соглашался помочь ему без корысти и Рамону оставалось лишь поставить кест на месте подписи.
Этот самый Рамон и вспомнился лучшему поэту, и заставил его нахмурить брови, когда он заканчивал оду или элегию в честь Отчизны. И как укор совести, смешанный с сарказмом, в голове его полыхнула злая мысль: “Не переживай, мужик! Когда Дон Кихот заканчивал писать стихи о своей Дульсинее, он ради правдивости отметил, что та была немного кособока. Ты тоже можешь добавить к твоим строкам о пролитой крови что-то типа:
О, Родина, та кровь, что я тебе дарю
Взамен моей прекрасной лиры,
Ведь не моя она, коль лучше приглядеться,
А куплена за звонкую монету…
О, жестокий сарказм! Позорный стыд! Писать стишки в то время, как бедняга “квочка” воюет в Марокко вместо сеньора!”
И тогда порвал он оду или элегию, что на самом деле было наиболее достойным финалом этого труда. И когда пришли к поэту Алькальдэ, профсоюзный лидер и остальные, стали взывать они к небесам, видя, как подвел их поэт, оставив без обещанной оды. Были угрозы и намеки на бедную девушку-секретаря; согласился Элутерио заменить (ужасное сейчас для него слово) стихи на импровизацию пламенной речи. Они проехали к театру, где и проводился этот патриотический праздник. Речь удалась. Он говорил без рифмы, но вышло лучше, чем в порванной оде или элегии. Зажег публику. В патетическом эпилоге упомянул фигуру незаметного Рамона… и пока говорил, между аплодисментами и восторженными приветствиями поклялся себе, что все его слова про любовь и самопожертвование не пустой звук и этой же ночью он отправится в Африку добровольцем, чтобы воевать вместе с Рамоном.
***
Он все сделал, как и решил. Но, прибыв в Малагу для переправы, узнал, что среди раненых, доставленных из Африки два дня назад, есть солдат из его села. Было предчувствие; он побежал в госпиталь, и да, это был Рамон с уже подступавшей агонией.
Был Рамон ранен, но не смертельно. Не это его убивало, убивала простуда. Трудности полевой жизни и лихорадка превращали его существование в ад, не оставляя от него ничего кроме пепла. В течение месяца весь госпиталь в бессилии смотрел на его страдания. Эти ужасные боли, холодная тоска, лед, пронизывающий сердце, безысходность. А рана? Да дело было не в ней; однажды ночью стоял он на часах, страдая дизентерией, и, отойдя в сторону, Рамон присел на корточки, а тут луна и марокканец … бац! Попал в цель, но даже не задел кости. Короче, ранение так себе. Усталость, холод, тоска … и лихорадка, эта королева его невзгод, убивали беднягу без всякой надежды.
Умер Рамон на руках у сеньора, без злобы и слез, поминая мать и невесту.
И сеньор, больше поэт, больше романтик, чем он сам о себе предполагал, покинул Малагу, перемахнул Гибралтар и направился прямо к капитану, командиру Рамона, бравому служаке с добрым сердцем, и сказал:
— Я прибыл из Малаги; там, в госпитале умер Рамон Доминго, солдат вашего батальона. Я здесь, чтобы занять место покойного. Сделайте вид, что Доминго выздоровел, и что я и есть Доминго. Он заменял меня, занимал мое место в строю, и теперь я хочу занять его. Чтобы мать и невеста заменявшего меня не знали, что он умер; чтоб не узнали никогда, что он умер в госпитале от грусти, тоски и лихорадки.
Капитан понял Миранду.
— Сейчас, — сказал он, — до определенного момента ты будешь Доминго; но потом, после войны… подумай о последствиях.
— Я позабочусь об этом, — только и промолвил Элутерио.
С этого дня выздоровевший Доминго снова откликался на поверке. Тот же сержант писал письма, теперь под диктовку Миранды, который так же ставил крест; не хотел писать сам, опасаясь, что почерк будет узнан.
— Но ради чего все это? — спрашивал сержант-писарь, — Ведь мать и невеста рано или поздно все узнают?
— Брось, оставь! — отвечал Элутерио, погруженный в себя — Всегда есть еще один вдох…позже… Бог подскажет.
Идея Элутерио была проста, а сделать это было еще проще. Он хотел отплатить Рамону за жизнь, которую тот отдал вместо него; хотел заменить заменившего и оставить людям, любившим Рамона, в наследство немного надежды, славы и, возможно, чего-то материального.
Он действительно искал случая проявить героизм, не картинный, а настоящий. Погиб Элутерио, убив много врагов, спасая знамя и остановив отступление, превратив его своим славным примером в значительную победу.
Не напрасно был он смельчаком, поэтом, и даже больше поэтом, чем он сам думал: его сознание, воспитанное на Энеиде*, Рамаяне*, Лузиаде*, Арукане*, Бернарде* etcetera,ets., наполнило его фантазию, чтобы подсказать ему красивую смерть. Чтоб стать героем, артистом, драматургом необходимо воображение. Умер он не так, как умер бедный Рамон в больничной палате. Хотя и был он простым солдатом, не мог себе позволить погибнуть неизвестным героем. Его удивительный подвиг и славный конец привлекли внимание и привели к энтузиазму в войсках; генерал, командовавший в то время, посвятил ему публичное выступление. Его имя появилось во всех газетах, писалось:
«Герой Рамон Доминго».
Его матери назначили пенсию и передали посмертную награду — Крест. Это помогло ей до конца жизни платить ренту дону Педро Миранде, чей единственный сын тоже погиб, и тоже, наверное, на войне, как перешептывались односельчане, но никто не знал,где и как.
***
Когда капитан, годы спустя, всегда по секрету, рассказывал своим близким эту историю, он обычно добавлял:
— Отречение Элутерио было чрезмерным. Он не был обязан поступить именно так. В конце концов, тот другой его заменял добровольно; ему заплатили, и таков был уговор.
Это правда. Элутерио зашел слишком далеко. Но не надо забывать, что он был ПОЭТ; и да, большая часть сеньоров, что платят солдатам, солдатам, погибающим на войне, не поступят так, как поступил Миранда. Поэтов мало, и большая часть сеньоров — прозаики.
Автор: Леопольдо Энрике Гарсия Алас-и-Уренья. Псевдоним — Кларин. Испанский писатель, один из крупнейших литературных критиков конца 19 века. Годы жизни: 25 апреля 1852 — 13 июня 1901.
Авторский перевод О. Стужева.
20.12.2022.
_____________________
*Алькальдэ — мэр в городах и поселениях Испании.
*Отумба — 1520 год битва на территории современной Мексики. Часть захвата Испанией империи Ацтеков.
*Павия — 1525 год битва при Павии. Закончилась победой Испано-германской коалиции.
*Тиртео – греческий поэт (Спарта). 7 век до нашей эры.
*Пиндар- греческий поэт –лирик . 4 век до нашей эры.
*Кинтана Мануэль Хосе. 1772 – 1857. Мадрид.
*Аюнтамьенто — название мэрии в испанских городах и поселениях.
*Энеида — эпическое произведение Вергилия.
*Рамаяна — древнеиндийский эпос, написанный на санскрите.
*Лузиада — эпопея португальского поэта Луиша де Камоэнса.
*Арукане — повествование о завоевании испанцами земель арауканов. ( Территория современного Чили).
*Бернардо Аккольти – итальянский поэт импровизатор.