В спёртом воздухе душной маршрутки, трясущейся по нечищенным зимним улочкам переферийного городка, от разношёрстных, притёртых и вдавленных друг в друга пассажиров, витали самые разные, раздражающие слизистую поверхность дыхательных путей, а порою и самих глаз, неповторимого аромата запахи.
Тут были и трёхдневный перегар, скрутившегося колачиком на сиденье у стены в последнем ряду, маргинала; и никотиновый выхлоп с пепельного цвета кожей рулевого полуживой колымаги, из колонок которой хрипел самый что ни на есть двухаккордный шансон про тайгу с заградительной проволокой; и подташнивающая вонь беляшовой отрыжки от плотно позавтракавшей и с до сих пор невытертыми от жира губами грузной дамочки в засаленном ватнике; также распознавалась откровенная пошлость и неумеренность в использовании дешёвого парфюма, вылитого за шиворот молодой особы с наштукатуренной в несколько слоёв физиономией; чувствовалась боль и болезненная усталость лёгких от непрекращающегося сухого подкашливания, едущего за лекарствами в аптеку, средних лет гражданина, нервно теребящего в руках рецепт и заключение врача с диагнозом острый ларинготрахеит; свербило аллергическим раздражением от ежеминутно чихающей старушки, чьё и без того слабое здоровье, уже давно не переносило не только резкие запахи, но и самоё себя существование; особый колорит всей этой какофонии и каковонии добавлял немытый, необстиранный работяга, чешущий шелушащююся шею забитыми грязью ногтями его потрескавшихся и почерневших не то от машинного масла, не то от строительных смесей и клеёв, безразмерных пальцев.
Возле единственного незавешенного рекламными листами и ещё неуспевшего поддёрнуться инеем окошка, сидела, тыкая в него крохотным пальчиком белобрысая девчушка лет трёх-четырёх отроду. Её несведущая в воспитании и увлечёная красочными фотографиями жизни с образами абсолютного счастья обитателей морского побережья жарких стран, мать, неотрывно торчала в смартфоне, не замечая, как её чадо, измученное жаждой после сладкой конфеты, упёршись носом в стекло, тайком от неё, жадно слизывало общественный конденсат.
"Чем бы не тешилось... " - многозначительно произнёс полоумный дед, поправляя съехавшие набекрень, перемотанные скотчем очки в роговой оправе, после чего, смачно высморкался в собственную ладонь и демонстративно вытер содержимое о собственный рукав поеденного молью землистого цвета пальто.
Идилию совместного сосуществования в замкнутом пространстве нарушил визг уже бесполезных тормозов, из-за проморгавшего не только красный свет, но и сам поворот на единственном светофорном перекрёстке, водилы. Маршрутка слетела с трассы и зарылась в грязный серый сугроб, исторгнув наружу отработавший своё движок.
"Приехали!", - выплёвывая окурок, громко сообщил горе-машинёр, глядя, как под кипящим мотором с оторванными гнилыми креплениями тает и парит снег.
Все стали потихоньку выползать на мороз через отвалившуюся дверь. Последней из салона выходила неотрывно смотрящая в телефон мамаша, волоча за капюшон дочурку, уже успевшую наесться снега, залетевшего внутрь машины в момент аварии.
Наконец, пассажирам можно было глубоко вдохнуть свежего воздуха с "лёгкой" примесью выхлопных газов от проезжающих мимо коптящих грузовиков.