До весны еще далеко. Но в последние три дня что-то изменилось в воздухе. Даже не запах. Еще холодно, сыро. Под ногами черный лед. Бежишь и смотришь под ноги, как бы не завалиться. И вдруг этот воздух, предчувствие пока только. Весны. Неужели я доживу?
Не хватает воздуха, и бьется
от виска к руке, как только вспомню:
будут черные деревья марта...
Жил да был в позапрошлом веке такой художник, Саврасов. Смутно помню, что жил он как-то трудно и много пил. Картины писал реалистичные, мрачные, но все равно красиво получалось:
Ну ничего себе, в Сокольниках раньше коровы гуляли! Или вот такое что-то:
На самом деле подростком я часто смотрела альбомы с русской живописью, и много я таких альбомов пересмотрела. Но был еще художник Федор Васильев. Тоже, как помнится, трудной судьбы человек был, и прожил совсем немного.
Когда я только приехала в Москву и была пэтэушницей, то, чтобы не грустить, в свободное время бежала я в два места: в Третьяковку или в Пушкинский музей. Могла прогулять там по шесть часов подряд. Я не уставала, и мне не надоедало.
Тогда еще, мое любимое:
Головин вообще мой любимый художник начала прошлого века. Его работы декоративны и возвышенны в такой мере, что, ублажая взгляд, они все же как-то очень деликатно обращаются с душой. Не лезут в нее, как настойчивый манипуляторский маркетинг, скорее, нежно гладят. Вот это соотношение декоративности, изящества и душевности для меня идеально, и все остальные русские художники мне нравятся уже гораздо меньше Головина.
Редеет облаков летучая гряда...
Да уж, год был очень трудный. Барахтаешься, барахтаешься, в молоке давно бы уже взбилось масло. Но какое масло вы можете взбить, если барахтаетесь в холодной воде? Меня огорчает безрезультатность и бессмысленность усилий, а не их количество. Вот от этого устаешь - когда нет результата.
И стало бы мне совсем грустно, но вдруг что-то так мило изменилось в воздухе.