Маша продолжает:
В день моего приезда мы с Мотей приносили из подвала игрушки: калейдоскоп, немецкую куклу - Фросин подарок. Плюшевого механического мишку, который, повинуясь повороту ключика, рычал, топал и кружился.
Для игрушек Мотя мастерил кровати, а для меня - маленький стол и стул, моё собственное рабочее место, где я проверяла кукольные домашние работы и азартно ставила двойки.
Мотя вообще был умельцем. Под обеденным столом, рядом с Фросиным стулом пряталась крохотная табуреточка, которую он сделал для Фроси. Фрося ставила на неё маленькие ступни с сильно распухшими у больших пальцев косточками.
Простите, если я вас запутала, Мотя - это наш с Надей дедушка, Фросин муж. Я о нём помню совсем немного, и мои воспоминания отравлены виной и болью, поэтому я и цепляюсь за папины. Когда их слушаешь многократно, начинает казаться, что они мои. По папиным рассказам я знаю, каким озорником, фантазёром и мистификатором был Мотя.
Маленького папу Мотя водил в баню, и, чтоб компенсировать дискомфорт, после мытья покупал ему в буфете лимонад и песочное “колечко”, обсыпанное орешками. Любопытный маленький папа интересовался:
- А зачем в нём дырка?
- Чтоб вкуснее было, - серьёзно отвечал Мотя.
И за обедом доверчивый папа прокручивал пальчиком дырку в куске хлеба, стараясь улучшить вкус.
Ещё папа любит вспоминать Мотин фокус со значком.
- Знаешь, раньше такие значки были: не пристёгивались, а вкручивались. Как болт с гайкой. И вот берёт он значок и задумчиво подносит к ноздре. Я, маленький, смотрю, не отрываясь. И он начинает этот значок вкручивать в ноздрю. Крутит, крутит, медленно так, со знанием дела. Смотрю - вкрутил! Как же так, думаю, прямо в нос?! Потом начинает выкручивать, вынимает. Я смотрю. Говорю: папа, а дырка-то где? А он потер нос, показывает: дырки нет, но след, смотрю, остался! Я-то всему верил!
Мне Мотя фокусов уже не показывал. Я помню его немолодым (хотя, когда он умер, ему было чуть больше, чем мне сейчас) и усталым, он неважно себя чувствовал и всё больше лежал.
Порой он надевал светлую шляпу с узкими полями, какие носили все курские дедушки, и вёл меня в Пионерский парк. Там всегда находились уголки, не замеченные мной раньше, из зарослей неожиданно вырастала гипсовая пионерка с книгой или горном, а за кустами обнаруживались заброшенные ржавые качели. Я играла в приключение, а Мотя на лавочке читал газету.
Изредка по выходным он брал меня на базар смотреть лошадей. Мы подходили близко, вдыхали добрый лошадиный запах и слушали, как они жуют сено, фыркают и переступают тяжелыми ногами. По дороге на базар телеги ехали по Радищева; заслышав стук копыт, я бежала к окну.
Мотя весело удивлялся моей худобе, хотя, судя по фотографиям, я была крепкой и пышущей здоровьем девочкой, а в младенчестве - так и вовсе толстой, с образцовыми перетяжками и румянцем. У Моти было для меня смешное, специальное, нигде мной больше не слышанное, прозвище:
- Ух, худющая, - смеялся он. - Деркаченя!
Я никогда не спрашивала, что это значит, думала: “худышка”. Только совсем недавно спросила у папы.
- Да это птица такая, - сказал папа, - деркач или дергач.
Оказалось, деркаченя - это коростель, серо-бурая птичка размером с перепёлку, похожая на цыплёнка-подростка с длинными тонкими лапами и вытянутой худой шеей. Летает она неохотно, зато стремительно носится в высокой траве. Я тоже всегда бегала и часто падала, спотыкаясь о бугорок у подъезда. Фрося мазала мне коленки зелёнкой.
Вообще-то, прозвище Деркач появилось в XV веке в Малороссии, оттуда перекочевало в Дикое Поле, степи между Днестром и Доном, где в начале 20 века в слободе Елани прошло Мотино детство. Так что это нежное словечко досталось мне по наследству от Мотиных предков.
Шло моё последнее дошкольное лето.
Фрося с утра уехала в сад - полить огурцы и срезать розы. Я проснулась и позвала Мотю. Он молча возник на пороге. На лице застыла кривая улыбка. Его шатнуло, он ухватился за косяк. Так шатало только Володю. Меня обдало страхом.
- Я прилягу, - пробормотал Мотя, зашаркал обратно и рухнул на диван.
Всё шло не по плану: утром полагалось завтракать, а Мотя не двигался и молчал. Я постучала к соседям:
- Тётя Зоя, дедушка лежит, а мы ещё не завтракали!
Внутри говорило радио, но дома никого не было. Я выскочила на лестничную площадку. Соседи справа не открывали, соседи слева ругались в глубине квартиры, я испугалась и вернулась к Моте.
- Мне вызвать скорую? - догадалась я. - А как?
Он не отвечал. Я решила, что немота не помешает писать, и стала давать ему карандаш. Мотя тянул к нему руку, но пальцы не слушались.
Номер я нашла в телефонном справочнике рядом с телефоном и закричала в трубку:
- Дяденька, приезжайте, дедушке плохо!
- На детские вызовы не приезжаем, - ответил мужской голос.
Ещё пару раз я пыталась убедить диспетчера, что это не розыгрыш. Безуспешно. Тогда я сдалась, тихонько ушла в дальнюю комнату, закрыла за собой дверь, поставила на стол механического мишку и повернула в замке ключ. Когда завод кончился, я завела его вновь, а потом ещё и ещё, и мишка рычал и кружился, и казалось, что соседней комнаты больше нет, и неподвижного Моти - тоже.
Приехала Фрося, позвонила в скорую. За дверью послышались голоса, а потом страшные тягучие звуки.
- Почему же вы не приехали сразу? - кричала Фрося.
У меня вдруг атрофировались чувства. Я забыла, как любила Мотю, как с ним было весело и тепло. Я застряла в маленькой комнате, а моё тело выходило во двор купаться в сочувствии соседей и бестрепетно приближалось тому ненастоящему и холодному на столе, что уже не было Мотей.
- Ты не боишься? - с любопытством и ужасом спрашивали подружки.
- Нет, - говорила я и верила, что самое главное - не бояться.
Гораздо страшнее оказалось другое.
Всю жизнь помнить, что он умер из-за меня.