Гарольд Лентон, известный британский ученый, теолог и практикующий экзорцист, все-таки смотрелся нелепо в хате Ивана Петровича, головы Кривых Дубов. Сам круглый, в круглых очках, иностранном белом костюме и черным крестом вместо галстука. Но хозяин дома все равно был очень рад принимать его у себя и ни капли не стеснялся своей линялой рубахи и заношенного пиджачка.
Гость говорил с сильным аглицким акцентом, но в целом речь его была правильной. Только когда торопился, Гарольд делал ошибки. По паспорту гость был Гарольдом Дмитрием Лентон-Бабушкиным; с порога он признался, что обожает Гоголя и группу “Ленинград”. А главное — он привез Ивану Петровичу несколько бутылок хорошего шотландского виски, коробку настоящих сигар из дьюти-фри и альбомы фотографий британских мертвецов викторианской эпохи.
В доме Головы к приезду иностранца все было тщательно вымыто и вычищено. На столе красовалась крахмальная скатерть, в хрустальных салатницах были красиво сервированы маринованные грибочки, “Оливье” и “Мимоза”.
После пары рюмок домашнего самогона, блюдо с голубцами было отодвинуто, а на столе раскинулся объемные альбомы с толстыми старинными фотографиями.
— Любопытно, — Голова рассматривал очередную фотокарточку. — Ставлю на эту!
Он ткнул в черно-белое изображение девушки.
— Вы проиграли! — радостно сообщил Гарольд Лентон.
Иван Петрович тут же потянулся к виски. По правилам их игры, проигравший должен был пить. Только Голова пил сувенирный алкоголь, а Гарольд — Челюскинскую горилку.
Иван Петрович дернул маленькую стопку неразбавленного и занюхал соленым огурцом.
— Когда ты, Гарик, предложил мне сыграть в игру на выпивание с викторианскими посмертными фотографиями, я полагала, что сам тебя напою, а не ты меня. Ты не жульничаешь часом?
— Да что вы, Айван Петрович! Я бы не посмел!
Экзорцист посмотрел на фото, провел по нему рукой и перекрестился на иностранный манер.
— Да, Victorian … то есть, викторианская посмертная фотография — это мировое явление, которое порождило много побасенок и фейков. Вы знаете, что такое “fake”? Мне сказали, что это слово в здешних краях известно.
— Подделка, — подсказал Иван Петрович.
— Благодарю вас, my friend. Действительно, post-mortem fotography, то есть, посмертная фотография, была весьма распространена в викторианскую эпоху, но в ней не было ничего сверхъестественного или противоречащего common sense, здравому смыслу. Фотографию, на которую вы указали, ошибочно считают постмортем, поскольку руки девушки черные, в отличие от ее лица. Но она жива. А руки… Ну, что я могу сказать? Зимы в Англии холодные. Она могла просто замерзнуть.
Голова разочаровано вздохнул.
— Не расстраивайтесь, дорогой Айван Петрович! Это одно из самых популярных заблуждений! Игра света, так сказать, играть злую шутка. Как и закрытые глаза. Если вы видите на викторианской фотографии человека с закрытыми глазами, by default… эм… по умолчанию воспринимайте его живым, если на его смертность… смертельность? Умершесть? Короче, не указывают другие признаки.
— Все-таки вы мухлюете, — беззлобно сказал Иван Петрович и тут же нырнул в альбом.
Он показал несколько фото откровенных мертвецов в гробах и цветах. Оба почтенных мужа понимали, что это было нечестно, но Гарольд Лентон, для симметрии счета, опрокинул пару стопок самогона. Не чокаясь.
Гость пил сносно, поскольку был британцем всего во втором поколении, а экзорцистом — в третьем. Самогон ему понравилось заедать варениками с картошкой и укропом.
Иван Петрович правильно определил несколько сомнительных фотографий как прижизненные, воспользовавшись советами своего нового лучшего друга. Не предал значение выражению лица, цвету рук и закрытым глазам.
— Эта! — указал он на мужчину в парадном костюме, который стоял у стены, неестественно прислонившись.
— Не угадали! — засмеялся британский гость. — Пейте штрафную!
Голова выругался и хлебнул виски.
— Есть один важный признак, который claim a person as… то есть, что свидетельствует о том, что человек на фото жив. Он стоит. Да, люди в сети могут трепаться о чем угодно. Но если человек на фото стоит — он жив.
— В сети? — только и успел вставить Иван Петрович, которому штрафная рюмка виски ударила не туда, куда он рассчитывал.
— В сети говорят, что в Викторианскую эпоху существовали приспособления, которые позволяли поставить мертвого, как будто живого. Но это нонсенс, дорогой Айван Петрович! Не существует такого приспособления, которое могло бы удержать полностью расслабленное тело в позе живого! Тем более, чтобы это приспособление установить сразу после смерти…
— Сразу после смерти? — Голова пытался одновременно слушать гостя и не подавиться огурцом.
— Конечно! Сразу после смерти тело расслаблено. Если бы приспособление существовало, им нужно было бы пользоваться именно в этот короткий промежуток времени. Потом хуже — rigor mortis — трупное окоченение. А когда оно завершиться, лицо уже слишком изменится.
— Хм. Никогда не думал об этом, — признался Голова, совладав и с огурцом, и с дыханием. — Но у меня тут много технарей по деревне шастает. Может им что в голову придет? Ну, с приспособлением-то?
Гость бодро замотал головой.
— Представьте себе это устройство! Оно должно быть легким, чтобы сотрудники фотосалона могли его переносить и чтобы оно не портило само изображение. И при этом оно должно быть крепким, чтобы удержать corp… то есть труп. К тому же мертвые выглядят… мертвыми.
— Мертвые выглядят мертвыми! — Голова расхохотался. — Наверняка у вас и латинская сентенция такая имеется?
Гарольд Лентон хорошо знал латынь, но тут обнаружил, что после Челюскинской горилки не может сформулировать простенькую фразу.
— Ой, да пес с ней! Лучше угадывайте дальше.
— Вот эта! — воскликнул вошедший во вкус Голова. Он указал на фотографию, на которой странная одеревеневшая девочка лежала, прислонившись к матери.
— Почему? — гость угостился картошечкой.
— Она лежит.
— Но, дорогой Айван Петрович! Посмотрите на ее руки и плечи! Они не висят. Они не расслаблены. Значит, если эта девочка была мертва на момент съемки, то эта фотография должна быть снята после ригор мортис, то есть, трупного окачанения.
— Окоченения, — поправил Голова.
— Thank you. То есть, чтобы придать трупу эту форму, его должны были держать в этой позе до око-че-не-ния. Это больше четырех часов. Это, в конце концов, неудобно. И непрактично. Идти на такое ради фотографии… Даю вам подсказку. Если на фотографии предположительный мертвец имеет сложную позу, скорее всего, это не мертвец.
— Сдаюсь, — обиделся Голова. — Я ничего не угадал в вашей викторине.
— Но вы выбрали правильные фотографии с самого начала.
— В гробах и венках, — съязвил Иван Петрович.
— Но на настоящих викторианских пост-мортем фото person… то есть, человек, чаще всего лежит. И да, часто в цветах, иногда, в собственном гробу, ведь он мертв. И нет смысла притворяться, что это не так.
— Но здесь у вас куча лежащих людей, — указал Голова.
Гарольд Лентон принялся листать страницы альбома, указывая пухлым пальцем с масонским перстнем на всех лежащих.
— Вот мертвец. Вот. И вот. А этот жив. Этот мертв. Заметьте, большинство посмертных фотографий — детские. Понимаете, не было никакого смысла делать фотографию человека после смерти, если у него была хоть одна фотография при жизни. Ее можно вставить в рамочку и поставить на камине. Она будет смотреться лучше, чем фото в гробу.
Голова вынужден был согласиться.
— У взрослых, — продолжал гость, — за часто были прижизненные фотографии даже в викторианскую эру, то есть, эпоху. Чем дольше человек живет, тем больше у него возможностей to take a picture при жизни. А вот дети… Иными словами, если у вас нет фото близкого вас… ваш…
— Вам.
— …вам человека, и он умирает, то вы пытаетесь исправить положение и фотографируете его после смерти. Взгляните сюда. Чем меньше ребенок, тем чаще его фотографируют не в гробу, а на руках у матери.
— Как на этой?
Голова указал на карточку, на которой мать держала двух младенцев. Рядом стояла девочка не старше трех лет с куклой.
Гость расхохотался.
— О! Да вы, Айван Петрович, знаете, какое фото выбрать!
Он достал карточку из альбома и протянул Голове.
— Обе малютки мертвы, — констатировал англичанин. Его язык заплетался, акцент все больше усиливался. — Видите, они слишком легко запеленчаты, не по погоде. Их сфотографировали как семейное фото. Это еще одна причина посмертных фотографий. Запечатлеть всю семью.
— О, у нас тоже это распространенная причина для посмертных фото! — обрадовался Голова, обнаружив хоть что-то общее с обычаями Старого Света. — Вот, к вашему приезду отыскал… в деревне поспрашивал.
Он достал коробку фотографий.
— Видите? — он показал на стопку кладбищенских фото. На первом человек сорок, в шубах, тулупах и заснеженных валенках, окружили гроб. Они улыбались. На втором фото — точной копии первого, эти же люди стояли с серьезными лицами. Кто-то все же сообразил, что улыбки были неуместны.
— Народ у нас такой. На именины не всегда приедут. Свадьбу могут пропустить, но не уважить почившего, не приехать на похороны… вот так и получается, что семья чаще встречается на похоронах, чем на радостных событиях. Грех не сфотографироваться.
Гарольд рассматривал изображения. Ему уже было трудно сфокусировать взгляд.
— Есть очень старые фото, — продолжал Голова. — Потому как и в наших краях одно время фотоаппарат был редкостью. Вот на похороны могли и пригласить фотографа.
Дальше шла серия застольных фото. Ни покойника, ни гроба на них не было, только фотокарточка с черной лентой, а перед ней стопка с куском хлеба да свеча.
— А вот, поглядите! — Иван Петрович достал еще фотографии. На них был запечатлен один и тот же гроб, а в нем — разные люди.
— Первый заводской гроб в деревне. С обивочкой, с рюшками и подушечками. Это сейчас он нам кажется дешевым и заурядным гробом. Но в то время, когда его в Кривые Дуби привезли, считай, что “Феррари” пригнали. Полсела в нем сфотографироваться пожелало. Народ ходил, как в музей, им полюбоваться.
— И кого в нем в итоге похоронили? — полюбопытствовал экзорцист.
— Да никого. Колька Крайний, матери с города привез.
— Матери? — глаза Гарольда округлились.
— Бабка сама просила, — пожал плечами Голова. — Все причитала, где, мол, меня хоронить будут. В чем. И пришли мне, Коленька, гроб, чтобы я посмотрела, хорошо ли мне в нем будет. Вот Колька-то и привез.
— И что мать, довольной осталась?
— Да! Помолодела от радости, отказалась помирать. Так первым муж ее помер. Стали ей говорить, мол, гроб есть, хорони благоверного. А она уперлась. Слишком хорош для него гроб, говорит. Приказала вынести домовину на чердак, чтобы народ ее не расшатывал и не валялся в нем для фотосессий.
— Разумно, — заметил Гарольд.
— Да где там! Через время умерла ее сестра. Тоже стали гроб просить. Не отдала бабка! Потом, кажется, племянница почила. Или невестка? Не буду я тебе, Гарик, врать! Похоронила она, короче, всю семью. И детей своих тоже. И Кольку Крайнего, который гроб тот купил. А когда пришло ее время помирать, приказала достать с чердака сокровище. Ну, мужчины полезли, сняли, а он весь мышами изъеден да шашелем побит. Развалился, пока на табуреты приспосабливали. Так что бабку хоронили в наспех сколоченном дубовом гробу.
В дверь хаты Ивана Петровича постучали. Затем показалась голова водителя, который привез Гарольда Лентона в Кривые Дубы.
— Время, — напомнил он англичанину и тут же скрылся за дверью.
— Ох, время и правда быстро пролетело, — вздохнул Гарольд. — Если через четверть часа не уеду, опоздаю на самолет.
— Тогда давайте ближе к делу, — сказал Голова. — Вот то, о чем вы просили.
— Неужели знаменитые колдуны из Кривых Дубов в гробах? — ахнул гость, рассматривая фото.
— Именно. А этот вот, видите, свеженький, на мобильник снятый. Его Мишка сфотографировал, когда дед по ночам являлся первые девять дней после отпевания.
— Поразительно! — Гарольд смотрел на фотографию тем взглядом, каким мужчина мог бы смотреть на фото прекрасной обнаженной женщины.
— Вот ходуны наши, — продолжал Голова. — По-вашему, зомби. Или типа зомби.
— Прекрасные экземпляры!
— Эх, жаль, что вы так коротко к нам заехали, — искренне сожалел Голова. — Дел у нас тут для вас полно. Того же Колдуна-ходуна посмотреть. До сих пор никто не знает толком, чего ему в гробу не лежалось и как он из него выкарабкался.
— В следующий отпуск непременно к вам загляну, — с чувством пообещал Гарольд. — Это же сокровища! Ваши фото — бесценны! А мне-то и отплатить вам нечем.
Голова теребил в руках фотографию женщины с двумя мертвыми младенцами, трехлетней девочкой и куклой.
— Оставьте мне это фото, — предложил Иван Петрович.
— Оно и так ваше! И вот еще, как и обещал, — Гарольд полез в сумку. Оттуда он извлек старинную фарфоровую куклу — точную копию той, что на фото, если бы ее волосы не были растрепаны, а кружевное платье не было заменено простым.
— Она самая? — Голова указал на фото.
— Она, — заверил Гарольд Лентон. — Не волнуйтесь, все из нее изгнал. Хотя потрудиться пришлось изрядно, знаете ли.
В это время снова в дверях возник водитель, и Гарольду пришлось встать. Голова обнял его на прощание, сложил в пакет бутерброды со шпротами и просил чаще к ним приезжать.
Как только автомобиль с гостем отбыл, Иван Петрович поймал мальчонка, Витьку, местного паренька, который помогал ему с садом и иногда говорил что-нибудь с сильным германским акцентом.
— Витька, беги к Пелагее Ивановне да проси ее прийти ко мне. И на сегодня можешь быть свободен.
Витька обрадовался. У Даньки, зятя Пелагеи Ивановны, была целая куча компьютерных игр, в которые он разрешал Витьке погонять.
***
Пелагея Ивановна пришла к Голове недовольной.
— И чего ты меня выдернул? — насупилась она. — Сам знаешь, забот у меня сейчас полон рот с младенцем.
— Полно тебе злиться! Я же к тебе с подарками. Смотри, — он протянул ей куклу и фотокарточку.
— Батюшки! — Пелагея упала на стул. — Мамина знаменитая кукла!
Она схватила ее на руки и прижала к сердцу.
— Когда семья моя в Англии жила, померло у моей бабки двое младенцев. Хотели хоронить их с куклой, чтобы было им чем играть. Ну знаешь, кукла куплена была для них еще при жизни, так что маме моей никто не разрешал с ней играть. Мама моя, — Пелагея Ивановна указала на трехлетнюю девочку на фото, — рассказывала, как ей та кукла нравилась. Но ей не позволяли ее трогать, потому что кукла очень дорогая, фарфоровая. Только для фото дали эту куклу ей в руки. А мать моя в слезы, когда попытались у нее куколку забрать. Мол, не отдам, она моя. Решили ей оставить. Все-таки, на кой мертвым детям кукла? Да только тут они просчитались. На семью такое посыпалось, стольких в гроб свело, что убегали выжившие назад, на родину, в Кривые Дубы. Только здесь смогли проклятие с рода снять. А куклу в дороге где-то посеяли. Сейчас думаю, глупые какие, никто даже на нее не подумал.
Пелагея Ивановна поднялась.
— И что делать с ней будешь? — спросил Голова, кивнув на куклу.
— А что с ней делать? Это же игрушка! Правнучке подарю. Ой, как раз место для нее есть в головах кроватки.
__
Другие рассказы из цикла о Кривых Дубах вы можете найти у меня на странице.
- Рассказ "Антенна"
- Рассказ "Хозяин"
__
❤️❤️❤️ Вы можете поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/obratnaya-storona-biblioteki
❤️❤️❤️ А еще купить мою книгу "Братья, сестры, мужья": https://ridero.ru/books/bratya_sestry_muzhya/