Мемуары считаются самым недостоверным историческим источником. Но если те, кто помнит, единодушны в оценке события и если их воспоминания подтверждаются документами того времени, то есть смысл прочесть их досконально.
Давайте посмотрим, какими были заключенные в 1932-36 годах. писал о жизни в колымских лагерях. В этом посте я перечислю три воспоминания людей, которых вряд ли можно заподозрить в симпатиях к сталинской эпохе.
Эпоха Берзина
Е. П. Берзин - первый начальник Дальстроя на Колыме, создатель системы исправительно-трудовых лагерей в регионе.
Развитие Колымы во многом связано с именем Е.П. Берзина, возглавившего Дальстрой в 1932 году и много сделавшего для развития края. В 1938 году Берзина арестовали и расстреляли. У Эдуарда Петровича богатая и интересная биография, он был неординарной личностью. Но обзор его жизни выходит за рамки этой статьи.
Перейду сразу к воспоминаниям узников на Колыме берзинской эпохи.
Варлам Шаламов: «Золотое время Колымы»
Вряд ли В. Т. Шаламова заподозрят в симпатиях к сталинскому режиму. В цикле очерков «Колимские рассказы» Шаламов создал картину жестокой и беспощадной действительности лагерной жизни.
Конечно, надо проверить, что написал Шаламов. Однако его рассказы — произведения искусства. Но нельзя не заметить, что, даже описывая ужасы лагерной жизни, Шаламов подчеркивает, что они не всегда были на Колыме. Вот что он свидетельствует в очерке «Зеленый прокурор»:
Почему из летописи побега выпадают колымские годы с 1932 по 1937 год включительно? В то время там работал Эдуард Петрович Берзин. Первый глава Колымы с правами высшей партийной, советской и профсоюзной власти в регионе, основатель Колымы, расстрелянный в 1938 году и реабилитированный в 1965 году, бывший секретарь Дзержинского, бывший командир дивизии Латышских стрелков, разоблачивший знаменитый заговор Локкарта - Эдуард Петрович Берзин пытался, и весьма успешно, решить проблему колонизации сурового края, а заодно и проблему "перековки" и изоляции. Тесты, которые позволили десятилетним вернуться через два-три года. Отличное питание, одежда, рабочий день 4-6 часов зимой, 10 часов летом, колоссальные заработки заключенных, что позволяет им помогать своим семьям и возвращаться на Большую землю с богатыми людьми после отбытия наказания. Эдуард Петрович не верил в перековку отморозков, он слишком хорошо знал этот изменчивый и подлый человеческий материал. В первые годы ворам было трудно попасть на Колыму - те, кому удалось туда попасть, не жалели потом.
Кладбища заключенных в то время настолько малы, что можно подумать, что люди Колима бессмертны.
С Колымы никто не убегал - это было бы глупостью, глупостью...
Эти несколько лет - золотое время Колымы, о которой с таким возмущением говорил разоблаченный шпион и истинный враг народа Николай Иванович Ежов на одном из заседаний ЦИК СССР - незадолго до Ежовщины.
Из последнего абзаца этой цитаты видно, что смену порядков в лагерной жизни и быту Шаламов связывает с приездом Н.И. Ежов и начало Ежовщины. До ареста Берзина порядок в лагерях Дальстроя был очень благоприятен для заключенных.
Алексей Яроцкий: «...вместе исследовать Крайний Север»
А. С. Яроцкий написал книгу воспоминаний о своем пребывании на Колыме. Его «Златна Колыма» — документальная проза, автор которой — противник советского строя.
Однако примерно во времена Э.П. Берзин, пишет очень похоже на то, что мы читаем у Шаламова:
Трудно сказать, ставил ли Берзин какие-либо условия, но то, что последовало дальше, показало, что он проводил особую политику, что он использовал свою неограниченную власть не только для решения задач, которые ставил Сталин, но и на благо народа. Как бы то ни было, но в январе 1932 года в бухту Нагаева вошел пароход «Сахалин» с Берзиным и несколькими тысячами пленных. Началась эпопея «Дальстрой». Началось с ликвидации партийных и советских органов, от которых Берзин даже не принял отчета. По иронии судьбы, райком и райисполком вместе с ворами, авантюристами и проститутками погрузили на тот же «Сахалин» и отправили на «землю».
Я уже говорил, что выработана гуманная и очень эффективная система. Во-первых, все заключенные находились без сопровождения и считались условно-досрочно освобожденными. Ничего подобного в других лагерях не было. Пребывание в Колиме зависело от того, кто как работал, то есть существовала система компенсаций, которая автоматически, без решения суда, сокращала срок за превышение норм выработки. Каждому платили за работу по гражданскому тарифу, в два раза больше, чем на «большой земле». На еду и одежду в месяц выделялось 370 рублей, а жалованье мясника составляло 1000-1500 рублей. В Москве в министерстве я зарабатывал 600 рублей. Если добавить к этому право работать по специальности и общую гуманную атмосферу, то вообще казалось, что люди просто мобилизованы для освоения Севера.
Среди заключенных было много обездоленных, со свойственным крестьянину трудолюбием работали как черти и переводили деньги домой «на корову».
Интересна была и так называемая «колонизация»: человек заключал договор с «Дальстроем», по которому обязывался остаться на Колыме еще на 10 лет сверх срока, установленного судом. Взял кредит на постройку дома, корову и, самое главное, завел семью. Я мечтал подписать такой договор, но приоритет отдавали раскулаченным в надежде, что они действительно осядут на земле.
Колонисты поселились в населенных пунктах Новая-Васелая, Ола, Тауйск, Арман и других по побережью Охотского моря. Корма они получали по казенным ценам, а мясо им разрешили продавать на рынке в Магадане, так что проблема мяса на побережье решалась за 2-3 года. Основным занятием в этих деревнях было овощеводство и рыболовство.
Контракт о колонизации часто подписывал сам Берзин, и все выглядело очень торжественно.
Приведет какого-нибудь кубинского казака, который доложился первому немцу, и был с Деникиным, и ходил в Турцию с Врангелем23. Разбитый-разбитый, усталый, неверящий во все, человек, который покончил с собой. Вас приведут в кабинет, и Берзин спросит:
- Так сколько у тебя осталось?
«Восемь, гражданин босс.
- Ну, а как насчет того, чтобы подписать контракт в восемнадцать?
- Жену и детей привезешь, их отправили в Нарым?
- Принесу, хату принесу, корову дам, живи, картошку да капусту выращивай, народ цинга.
- Подписать, я не помню, чтобы видел детей и мне жаль жену.
Тут Берзин протянул руку и сказал:
- Товарищ Петренко, мы вместе пойдем исследовать Крайний Север.
После казни Берзина все колониальные поселения были ликвидированы, колонисты размещены в лагерях, а семьи депортированы на Большую землю.
Берзин хотел создать и создал обстановку массового рабочего подъема, эти слова затерты и затерты, а других я не могу найти. Они использовались и очень понятны: на Утинском перевале, когда строилась дорога, висел плакат "Дайте мне советскую амушку!" (АМО - марка автомобиля, будущий ЗИЛ).
Николай Билетов: «Изменения, происходящие в системе НКВД, мы почувствовали на своей шкуре»
Н. Л. Билетов - колымский художник, тоже оставивший воспоминания
С точки зрения тона его воспоминания рисуют аналогичную картину. Конечно, эти условия нельзя назвать доказательством жизни в раю, но крайней жестокости по отношению к заключенным в Билетово мы не встретим:
Утром и в течение дня продолжалось распределение заключенных: часть отправляли в глубинку - на рудники и лесозаготовки, на строительство шоссе, часть на кирпичный завод в бухте Гартнера, часть в порт Нагаевский, часть на строительство достопримечательности города Магадана.
Я оказался грузчиком на складах Нагаева. Поначалу Колыма показалась не такой страшной, как ожидалось. Ели хорошо, даже перед обедом выдавали 25 граммов спирта (считалось, что алкоголь защищает от цинги), а у входа в столовую стояли две открытые бочки, одна с селедкой, другая... с красной икра. Правда, спирт вскоре заменили отваром хвои сгланика против цинги; что касается икры, то она была горько-соленая и печеная - не клюнешь, охотников за ней было не много.
Работа грузчика непростая: нет механизмов, инструментов - весов и "козлов". Одно утешение: бригаду заряжающих уволили. Работать в этой бригаде мне довелось не долго: однажды на меня упала куча мешков с соей. Я очнулся в ванной. Переломов не было, но грудная клетка была сильно раздроблена, а сухожилия на ноге растянуты.
Меня выписали из больницы с сильной хромотой из-за работы по дому. Вот так я оказался в клубе Nagaev Mortran. Сначала он только топил печи и мелил полы, а потом стал оглядываться на работу самого клуба.
Почти каждый вечер для девушек устраивался танец фристайл под игру струнного оркестра. Я играл на скрипке с детства, и в моей манере игры присутствовал неизвестно откуда взявшийся венгерско-румынский акцент, который не очень нравился одному моему отцу и который теперь особенно очаровывал посетителей клуба. Вскоре из заключенных подобрали несколько ловких музыкантов, и я стал руководителем небольшого джаз-бэнда.
Кроме того, я занимался оформлением художественной самодеятельности: писал сценографию, готовил реквизит; Еще в юном возрасте я приобрел некоторый опыт в этом деле: у нас в областном центре в клубе работали два художника-оформителя из города, я слонялся у них, мыл кисти, разбавлял краски, варил клей и, конечно же, привыкал. к их работе. Позже он стал помогать им рисовать сценографию, как они шутили, «забить их хлебом».
В Нагаевском клубе я действительно увлекся работой, но моя статья (предписывалось использовать меня только на тяжелых физических работах) висела надо мной, как дамоклов меч. В январе 1934 года меня взяли на лесозаготовки.
В конце 1937 - начале 1938 года, конечно, толком ничего не зная, мы на собственной шкуре ощутили изменения, происходившие в системе НКВД: начальника Дальстроя Берзина сменил Гаранин - режим стал невероятно жесткий. Ходили слухи, что крупные колымские авторитеты и сам Берзин арестованы. (Так оно и оказалось на самом деле: через несколько месяцев их расстреляли, а начальник УСВИТЛ Васьков повесился в построенной им же тюрьме).
И здесь свидетель эпохи замечает то же самое: жизнь З.К. в Колиме осложнилась только в 1938 году в связи с арестом Е.П. Берзин и продолжение Большого террора. Очевидцы связывают это изменение с деятельностью Н.И. Ежова наркомом внутренних дел.