За белым камнем Яффских ворот, 1000 лет прославляющим Сулеймана изысканной вязью, готовится к ночи Старый Город. На Мамиле молодежь толпится в очереди в кафе «Римон» - самое популярное на бульваре (в туалете в нем нет туалетной бумаги – зато в остальных кафе Мамилы нет туалета совсем; израильский люкс довольно суров).
Мы сидим со старым знакомым, который надел черную шляпу в те времена, когда я стал носить худи. Пробка на Ицхак Карив горит вечерними огнями; тьма накрывает любимый нами город, исчез в ночи элитный комплекс домов напротив, и белым кубом на черном небе высится отель – тезка величайшего из великих царей; когда-то в нем единственный выходец из Беларуси – лауреат нобелевской премии мира – устроил единственный в мире теракт, в котором погибло 92 человека, но ни один из них – по вине террориста.
Мы не виделись давно (ковид, шмовид, все дела) и нам есть о чем поговорить, но разговор всё время сворачивает в сторону бывшей родины.
«Вот ты говоришь, что всему в этом мире есть ответы в Торе – я делаю глоток кофе с кардамоном. – Ну так, где в Торе про то, что происходит в России?»
«Так везде» – пожимает плечами он.
И правда, разве мало в Торе написано про глупость, жестокость, несправедливость, про нашествия варваров, про бессильную ярость, про грабеж и убийства?
«Ну хорошо – я делаю еще глоток. - А в Торе написано про людей в России? Про тех, кто бежал, про тех, кто остался, про тех, кто радостно поддерживает этот кошмар?»
Мой собеседник делает лицо «Вейз мир, что за вопрос!»
«Конечно, в книге Ионы!»
«???»
«Ты должен помнить – Иону проглотил Левиафан, правильно? Левиафан — это Россия, это еще ваш кажется Звягинцев фильм такой снял»
«Так, ок, и где же там кто?»
«Ну, кто где. Ты видишь, когда ты оказываешься внутри Левиафана, некоторое время ты можешь побыть в нем сам собой; Иона был три дня, символические три дня. А потом – есть два варианта. Либо ты для него противен, ядовит, из-за тебя его чрево болит, ты мешаешь, ты – дрянь, которую надо исторгнуть. Тогда его вырвет тобой, как его вырвало Ионой – и ты окажешься на свободе. Или – ты удобный, аппетитный, ты делаешь вид что всё в порядке, что ты не во чреве Левиафана, а на круизном лайнере. Но тогда из желудка ты попадаешь в кишки, а в кишках знаешь, что происходит?»
«Что?»
«В кишках всё превращается в дерьмо»
«То есть я…?»
«Что ты? Ты – блевотина Левиафана. И не говори, что ты себя так не чувствуешь»
«А они…»
«Ну, у кого-то три дня не прошли»
«Три дня?»
«Метафорически. Первый день – день незнания. Иона не понимает, куда попал, как быть, что делать. Второй день – день бессилия. Иона не может спастись, потому что его держит чрево – что уж там держит, кто знает, родители старые, бизнес там, березки, сырники в Кофемании, а может просто в шоке он. Третий день – день усилия: Иона готовится и освобождается – но на это тоже день нужен. У каждого длина дней своя»
«А как отличить тех, у кого они не прошли?»
«Они не в кишках – от них не пахнет. У всех три дня разные – но у всех они проходят. Если попал в Левиафана, то вариантов в конечном итоге только два – ты или блевотина или дерьмо»
Мы пьем вкусный кофе. Очередь на вход рассосалась – в Иерусалиме ложатся спать рано. Я свыкаюсь с идеей своего нового статуса.
«Ну ок. А где же тогда во всей этой истории Эрец Исраэль?»
«Прямо там – сказано же: и изверг кит Иону на сушу. Суша – это Эрец Исраэль»
«Почему именно Эрец Исраель?»
«Как почему! А ты где сам сейчас сидишь?»
Черная ночь над Иерусалимом как пиджак моего визави. Белый камень города, как рубашка хасида. Белое в черном – да или нет, а всё, что свыше этого, от лукавого, если конечно прошли твои три дня. Блевотина или дерьмо – незавидный выбор, но всё-таки выбор.
Хотел бы я быть таким монохромным.