Несмотря на враждебность, существовавшую между эмигрантским и советскими меньшинством, о которой шла речь в предыдущей, третей части, бывали моменты, когда общая, русская идентичность брала верх над политическими разногласиями. Как правило, это случалось во время конфликтов с китайским большинством.
Например, 10 ноября 1925 года советский управляющий КВЖД Иванов издал приказ, запрещавший перевозку китайских войск в кредит, что привело в конечном итоге к его аресту китайскими властями. После того, как под давлением Советского правительства Иванова отпустили, и он пришел в театр «вся присутствовавшая там буржуазная… или чисто белогвардейская публика встала со своих мест и устроила ему грандиозную овацию как национальному герою», о чем с крайнем неудовольствием нарком иностранных дел Чичерин писал советскому послу в Китае Карахану. Произошедшему в театре есть только одно объяснение: эмигранты воспринимали Иванова, в первую очередь, как русского человека, а не советского гражданина – русского, пострадавшего от китайцев, вышедшего из схватки победителем и теперь оказавшегося на свободе.
У эмигрантов имелись все основания воспринимать Иванова именно в этом ключе, поскольку, в целом, политика советской администрации на КВЖД по отношению к китайцам была эмигрантам знакома – она являлась продолжением царской политики. Чичерин отмечал, что «линия беспощадной твердости», которой придерживался Иванов, была бы уместна, если б он был царским генералом, опирающимся на стотысячную армию. «Царская политика имела внутреннюю гармонию. Наша – нет… На практике мы проводим линию в духе царских сатрапов», - сетовал Чичерин.
Точно такая же тенденция духовного единения двух разобщенных с политической точки зрения меньшинств, наблюдалась во время советско-китайского конфликта 1929 года, слайд когда фактический правитель Маньчжурии Чжан Сюэлян попытался захватить КВЖД. Оперативное военное вмешательство Советского Союза способствовало скорейшему разрешению конфликта и восстановлению совместного советско-китайского управления дорогой. Оуэн Латтимор не без удивления отмечает, что «в целом, русское эмигрантское сообщество, (по крайней мере, городском население) радовалось поражению китайцев». После окончания конфликта, один из эмигрантов Ильин честно признавал «… с одной стороны радуешься, что красные не добрались до Харбина, с другой, как приятно, что китайцы побеждены русскими, и что «мы», т.е. все русские, как бы участники этого!... Видеть всю эту советскую мерзость – отвратительно, но сознавать, что вышли победителями Россия, русские, а не китайцы – прекрасно!» Типичны были и предельно краткие союзы, между русскими и эмигрантами на бытовом уровне. Так, например, китайская полиция даже не пыталась останавливать массовые драки между советской и эмигрантской молодежью, поскольку однажды, когда она все же предприняла подобную попытку, то стала «объектом избиения с обеих сторон.
Складывается впечатление, что чувство неприязни, которую испытывали эмигранты к китайцам в силу причин указанных выше, было сильнее антипатии к советским соотечественникам, придерживавшимся иных политических взглядов. Общая русская идентичность оказывалась сильнее политических разногласий. Некоторые исследователи даже полагают, что за исключением незначительного числа «непримиримых», имевшихся в обоих лагерях, и советское и эмигрантское меньшинство имели куда больше общего, чем это могло показаться на первый взгляд. В качестве примера подобного радикального, непримиримого отношения к эмигрантам, можно привести работу Е. Полевого, в которой он отмечает, что за исключение нескольких тысяч рабочих и небольшой группы советских работников, остальные русские, проживающие в Харбине это «остатки беженской накипи… это та плесень, которая была смыта волной революции с бесконечных пространств старой России и теперь смрадно догнивает в харбинском тупике».
Жизнь бок о бок с большинством, кардинально отличавшимся как культурно, как лингвистически, так и этнически, нивелировала политические разногласия. Весьма примечательно, что впоследствии, в воспоминаниях и советские граждане и эмигранты именовали себя "харбинцами", будто бы подчеркивая, что общий опыт проживания в чужой стране, куда важнее идеологических догм.
Японская интервенция в Маньчжурию в 1931-1932 гг. дала русским эмигрантам новую надежду, надежду на то, что Япония, страна, казавшаяся им цивилизованной, а по духу - почти что европейской, наконец, восстановит порядок, и, поставив на место китайцев с одной стороны, с другой стороны уравновесит советское влияние в регионе. Вопреки ожиданиям, появление японцев, отнюдь не улучшило эмигрантскую долю. Как раз наоборот, японская оккупация Маньчжурии и создание марионеточного государства Маньчжоу-Го, создали столь невыносимые условия для жизни, что русские эмигранты в массе начали покидать Харбин, перебираясь, главным образом, на юг, в Шанхай под защиту иностранных концессий. Некоторые эмигранты, приняв советское гражданство, уезжали в СССР. К середине 1930-х гг. русскоязычное население Харбина уменьшилось до 30.000 человек. В дальнейшем оно сократилось еще больше после того как в 1935 Советский Союз продал КВЖД Маньчжоу-Го, что повлекло за собой отъезд практически всех советских граждан, поставив точку в одной из самых занимательных, сложных и запутанных историй взаимоотношений меньшинств и большинства.