Современный атеизм, который по непонятным причинам принято чуть ли не естественным образом сращивать с наукой, словно они, как близнецы, родились в один день и шагают по жизни взявшись за руки, является образованием очень двусмысленным.
С одной стороны атеизм действительно участвует в нападках того, кого мы можем назвать "учёным", на религию и как будто помогает освободить "пространство" дискуссии для тех, кто хочет понимать этот мир без упования на "потустороннее" - и здесь всё выглядит так, словно сначала идёт атеизм, а следом за ним уже работа учёного, которому больше не нужно переживать о кострах инквизиции и спокойно "изучать мир". Однако с другой стороны, хотя нотки этого слышатся уже и в предыдущем тезисе, разоблачительная критика атеиста явно отдаёт тем, что мы в последних текстах обсуждали под именем "критического жеста современности", как ре-сентиментного, по сути двусмысленного явления - как "тайны с двойным дном", странным образом закрученной саму в себя, т.е. претерпевшей двойное забвение. Что значит, что перед нами знание, которое от истины определённым образом отчуждено - и сама манера этого отчуждения говорит гораздо больше, чем всё, что здесь пытаются сказать.
Атеист, и это невозможно не заметить, представляет собой очередную версию критика, т.е. фигуры по преимуществу обиженной, ресентиментно-поражённой в неких "правах", которая страстно желает задним числом эти права себе вернуть, отбив их у "бесчинствующих клерикалов". Если внимательно слушать социального критика или детского психолога, т.е. обращать внимание не на то, что они говорят, а на то, о чём они беспокоятся и на что уповают, то видно, что их позиции эта обиженность свойственна и, более того, именно она речь критика "воодушевляет", делает живой и понятной даже тем, кто профессионально не занимается властью, психологией или религией. В общем-то по этой причине диагноз, который Ницше поставил современности, назвав её "эпохой рессентимента", можно считать верным - именно чувство обиженности объединяет всех на уровне упований, так что образуется нечто вроде общего поля "взаимопонимания" по любым вопросам, т.е. поле публичной речи.
По аналогии с другими версиями ресентиментной критики, позиция атеиста обнаруживает свою самопротиворечивость, в которой угадывается определённое желание: здесь критикуют Бога в такой манере, что он оказывается не только не мёртв, как тоже заметил Ницше, но напротив, восстаёт ещё более сильным и ужасным, поскольку только такая сильная и жестокая фигура способна атеиста в наслаждении обокрасть и преградить ему путь к безмятежному изучению мира. Поэтому здесь всегда ведут речь о "кровавых Крестовых походах", о превышении полномочий и слишком близком соседстве с государством, словно это соседство может угрожать его светскости, об излишней любви к золоту и шведскому столу - в общем-то даже на уровне этих примеров видно, что чиновников критикуют в такой же манере, т.е. перед нами буквально та же речь, только приложенная к другим реалиям.
Самопротиворечивость и обиженность, как и в других случаях, заключается в том, что атеист задним числом, заходя к божественному через его критику, мёртвого Отца воскрешает: чем сильнее он обижен на те безусловные преувеличения, которые можно заметить в поведении церкви, чем сильнее он изучает способы критиковать Бога за то, что он не может создать камень, который не сможет поднять, чем просвещённей он в статистике убийств, совершенных по религиозным мотивам, тем сильнее эта ресентиментная озлобленность выдаёт в нём того, кто по Богу-Отцу втайне скорбит. Именно такие упования позволяют раз за разом его воскрешать, словно напоминая всем о том, как его отсутствие продолжает влиять на нас - мы всё ещё строим церкви на необлагаемой налогами земле, всё ещё готовы преподавать религиоведение в школах и всё ещё говорим "слава Богу", словно это действительно должно иметь хоть какое-то значение. Понятно, что сакральное значение все эти вещи имеют не сами по себе, а только для того, кто в обиженной манере о них говорит, т.е. для атеиста, который один только и видит в них призрак Отца.
Но поскольку мы не можем позволить себе роскошь остановиться на критике, то ещё предстоит выяснить: а какое желание являет себя в речи атеиста, который зачем-то настойчиво доказывает Богу, что того нет?
Ведь сама по себе смерть Реального Отца, которая на уровне религиозного культа превосходно обыгрывается - я имею в виду ритуальное убийство и жертвоприношение, - не является чем-то очень уж травмирующим на уровне бессознательного. Собственно, существование и распространённость ритуалов как раз и говорит о том, что здесь научились хорошо справляться: достаточно раз в году совершить набор правильных движений, чтобы Его смерть была подобающим образом обслужена. В этом смысле любая религия со своим ритуалитетом представляет собой добротный защитный механизм, позволяющий со смертью Отца иметь дело без серьёзных последствий, вроде невроза.
Однако атеизм и любые другие версии современной критики двусмысленны именно по той причине, что 1) они мёртвого Отца не хоронят, а пытаются воскресить, приписывая ему то могущество, которым он как будто бы всё ещё обладает, так что становится понятно, что этого могущества жаждет именно критикующий, и 2) в этой особой ностальгии по мёртвому Отцу и его могуществу являют на свет нечто совершенно новое, а именно - новое отношение к факту его смерти. Ведь если мы знаем, что религия - это защитный механизм, ре-акция на смерть Отца по существу, то ведь нам и его смерть нужно понимать не так, как предлагает видеть его религия, т.е. не как убийство, за которое мы все несём вину.
Истина в том, что мы виновны - поведение любого совестливого невротика это наглядно показывает. Но говорит ли это о том, что мы убили? Ведь если убийство Отца само по себе является ритуально обыгрываемым событием, то это и значит, что произошло нечто другое, от чего ритуал, настаивающий на убийстве, и пытается защитить. И конечно, если мы идём по логике вытеснения, где признание в убийстве является снимающим тревогу жестом, т.е. результатом вытеснения, то следует признать, что этого убийства не было - т.е. Отец мёртв, но невротик не имеет к его смерти никакого отношения.
Именно лицезрение падения мёртвого Отца, вызывающее в нас самые возвышенные чувства, т.е. то самое чувство хорошего вкуса, безупречно развитое у навязчивого невротика, создаёт странную ситуацию, в которой невротик оказывается понуждён это падение и смерть обслуживать. По этой причине убийство оказывается менее тревожащим способом иметь дело с Его смертью: ведь если мы убили, то понятно почему Отец мёртв, у его смерти есть лицо и имя, а значит достаточно раз в год ритуально повторять это событие, чтобы давлением вины сильно не повреждаться.
Если же Отец, скажем так, "пал под ударами судьбы", т.е невротик не имеет к его смерти никакого отношения, то иметь дело с его смертью гораздо проблематичнее и дороже - здесь попросту не понятно что делать и как с этим быть. Поэтому, разумеется, в основе современной невротизации с её ресентиментным наслаждением обиженностью лежит именно первичное непонимание, запутанность относительно того, какую роль в смерти Отца сыграл невротик. Какой бы мифологической гипотезы в отношении смерти Отца невротик не придерживался - например, что он навлёк смерть своими мыслями, втайне желая Отца убить, или не сделал чего-то, что помогло бы Отцу не погибать, если мы говорим об истерическом неврозе, - всякий раз перед нами попытки объяснить это событие именно с точки зрения своей причастности.
Что на уровне акта высказывания, разумеется, выглядит как невозможная ситуация: ничто в невротике не указывает на то, что он способен на убийство, но именно свою способность убивать он всеми силами пытается доказать - настолько, что даже готов обвинять себя в несовершённом убийстве, как и в несовершённых проступках, словно подставляя самого себя, чтобы все неловко подкинутые невротиком улики указывали на него, как это делал один персонаж, убивший старушку. Именно эта готовность невротика подставлять себя по любому поводу, даже в том случае, когда он переходит через дорогу или отвечает кассиру в Ашане, говорит о том, что ему гораздо легче быть виновным, гораздо легче согрешить, чем вести себя так, словно греха здесь не было.
И когда тот, кто называет себя "атеистом", критикует сегодня Бога или религию, этот жест нужно трактовать очень особенным образом: здесь искусственно создают ситуацию "богохульства" ровно для того, чтобы всё ещё быть виновным в той манере, которая была доступна человеку глубоко верующему - ведь известно, что отступник приходит к вере ещё более сладостным образом, как блудный сын, вернувшийся к Отцу.
В общем-то отсюда видно, что мёртвым Отцом здесь пытаются насладиться, пытаются извлечь из своей виновности в его смерти хоть какую-то сладость, но поскольку невротик не убивал, то чтобы вину доказать и подкрепить, всё наслаждение в угоду мертвецу жертвуется, тем самым на время избавляя невротика от тревоги.
#атеизм #критика #рессентимент #отец #совесть #закон #тревога #наслаждение