Начало читайте здесь.
Плечистый парень надвигался прямо на него. Весовые категории неравны, что и говорить…
– Шёл бы ты… – очень тихо повторил «оппонент» и взглянул так, что стало ясно – не шутит.
– Под силу нашли что ли? – его попытки вступить в разговор, потянуть время казались смешными и нелепыми. – Мальчишка совсем. Что вам от него надо?
– Тебе что? Вали давай, топай, – плечистый медленно подходил всё ближе, загребай длинными ногами. – К тебе вопросов нет. Пока нет. Нам лишние проблемы ни к чему. Да и тебе тоже, – хохотнул, изо рта – клубок пара. Почудилось даже – несвежее дыхание.
Если сейчас повернуться и пойти, не ударит в спину? А уйти хотелось. Что они сделают пацану? Ну, отберут часы – велика ценность. Ну, пнут. Но не покалечат поди… Да-да, лучше уходить. Опять же позвать кого-нибудь. Что он один может?..
Он уже сделал несколько осторожных шагов боком-боком, не выпуская из вида плечистого. В беседке произошло какое-то движение, а за ним раздался странный глухой звук и треск.
Дневники памяти
Они направились в сторону детской площадки: бабушка чуть впереди, он немного в стороне, стараясь держаться особняком. Что она задумала?..
– Виктор, – крикнула бабушка. Да так, что главный заводила, подросток из неблагополучной семьи, проживающей в соседнем подъезде, не только обернулся, но и подошёл, когда бабушка махнула ему рукой.
– Витя, это мой внук. Да ты его знаешь. У меня к тебе важное дело.
Далее последовал монолог, из которого стало ясно, что бабушка просит Витька взять над ним, так сказать, шефство – научить всяким приёмчикам, чтобы мог постоять за себя, умел дать сдачи.
Витёк изредка поглядывал в сторону своих приятелей, которые пристально следили за странной троицей и, наконец, изрёк:
– Бабуся, а я тут при чём? Мне-то какой интерес?
– Какая я тебе бабуся? – возмутилась бабушка. – Я Зинаида Фёдоровна.
– Фёдоровна, так Фёдоровна. Я не возражаю…
– Будешь у меня на довольствии, – поставила точку бабушка, глядя сверху вниз на тощего, хоть и жилистого Витька. Она была женщиной статной, весомой. И командовать умела, что уж говорить… Вон, даже Витёк ей не перечил, смотрел хоть и с прищуром, но уважительно. Уточнил только:
– На довольствии – это как?
Бабушка пояснила, что отныне он обедает у них. А если не желает, то получает «паёк» на вынос. К примеру, пироги и компот. Взамен после уроков тренирует внука.
– Не боитесь, что я его плохому научу? – прищурился Витька.
– Не боюсь, – отрезала бабушка. – Во-первых, к нему плохое не прилипает. Во-вторых, я тебя не зря выбрала, наблюдаю давно. А вот в случае нарушения условий одной из сторон наш с тобой договор расторгается. Ну что, Виктор, по рукам?
– Я с ба… - Витёк осёкся, встретившись с бабушкой глазами. – Я с женщинами за руку не здороваюсь.
– «По рукам» – это образно, ответила бабушка.
– А-а-а, – протянул подросток. – Тогда это… по рукам что ли…
Дома он наотрез отказался назавтра куда-либо идти с Витькой. Бабушка развернула его прямо перед собой и заглянула в лицо:
– Сдрейфил? (он никогда прежде не слышал от неё таких слов…) Запомни: мужчина закаляется в сражениях. Виктор, конечно, охламон, но не подлый. Брошенный он. Так что ему повожатствовать не повредит. Да и тебе польза – окрепнешь немного. Всё нормально будет, сынок.
Сынком она его называла, хоть и не часто. Говорила, должен же хоть кто-то ребёнка сыном называть, раз родителям некогда…
Возвращаясь из школы на следующий день, он уже издали приметил Витьку, подпирающего спиной дверь подъезда. Тот смерил его насмешливым взглядом и процедил сквозь зубы:
– Ну что, подшефный, пошли что ли, – и кивком головы указал в сторону пустыря. – Да не боись, не обижу. Бабке твоей обещал.
По дороге Витёк пояснил:
– Думаешь, я ради харчей ваших? Сто лет они мне сдались. Как и ты… Из уважения только. Должен я Фёдоровне. Знаешь, пацан, бабка у тебя мировая. Летом ещё было. Мужик из соседнего подъезда на тачке своей назад сдавал и клумбу помял. А её моя мамка делала. Красивая клумба была. Чо смотришь? Да, мамка у меня с проблемами… Связалась с одним алкашом, – Витька сплюнул в сторону. – Но вот чего у неё не отнять, так это цветы. Не знаю, то ли заговоры какие знает, то ли рука лёгкая. Но если не пьёт, у неё прям сады на подоконнике, на газоне… А этот гад… испортил трудов столько. Она расстроилась, ну, и по новой всё… – он махнул рукой. – Я и накорябал на дверке его машины… А Фёдоровна видела. Но не сдала меня. Она ж, пацан, поняла… И про клумбу. И про всё…
Настоящее
Он отступал по направлению к калитке. Погода менялась на глазах. По темному небу побежали рваные тучи. Он отмечал всё это машинально, будто стараясь переключиться. Тучи оставляли за собой белёсые размашистые следы, неаккуратные и какие-то… тревожные, как перед грозой. Ветер усиливался, калитка забилась чаще. Кусты качались, поднимаясь, взмахивая длинными ветвями и приседая, пригибаясь к запорошенной земле.
Пару раз пришлось остановиться – порывы толкали в грудь, хлестали колким снегом по щекам, рвали полы куртки. Что ж такое… Звуки от беседки почти уже не долетали. Главное, не оглядываться. Да-да, надо звать помощь. Хотя… кого тут позовёшь… В окна что ли стучать…
Ветер ударил так, что он покачнулся и схватился за куст. Ветка затрещала. Вот так буря… Буря… Вдруг вспомнилась заметка, которую он прочёл в естественнонаучном журнале. Небольшая такая статья, случайно взгляд за неё зацепился.
Буревестник. Птица, которая, во время бушующей над морем бури вместо того, чтобы лететь прочь, устремляется в самый эпицентр стихии. Только так удаётся уцелеть, не быть распластанным по камням безжалостным ураганом…
В спину ударил крик, послышалась ругань. И снова вопль. Нет, не отчаяния. Скорее, ярости. Ни к селу, ни к городу мелькнуло в голове бабушкино «Тихо будь!».
Впереди истошно заскрежетала калитка. Он сделал к ней ещё один шаг и сразу повернул обратно. Не раздумывая больше и не медля. Медлить было нельзя. Впрочем, теперь он не размышлял. Ни о чём. Действовал на одних только инстинктах, будто внутри запустился какой-то механизм.
Дневники памяти
– У меня медаль!!! – он влетел в квартиру. – Медаль, представляете! – и заторопился с порога, сбивчиво объясняя, что по математике не рассчитывал, хотя вроде всё решил, но в одной задаче сомневался. Да и по русскому не питал иллюзий – бывает, увлечётся, и от невнимательности какой-нибудь ляп…
– Тихо будь! – привычно бросила бабушка, но тут же спохватившись, шагнула к нему с раскрытыми объятиями, прижала к себе. – Да ты ж мой золотой! А ведь точно – золотой теперь! – и сама рассмеялась счастливым смехом.
Дверь отцова кабинета раскрылась на шум. В проёме показался хмурившийся родитель. Он держал в правой руке телефон и говорил с кем-то на повышенных тонах. Сын было сделал шаг навстречу, но так и замер на месте. Дверь перед его носом захлопнулась с треском, а из-за неё донеслось: «Неужели нельзя разговаривать тише, когда я работаю!.. Да нет, это я не Вам. Тут… домашние… Никакого покоя, сами понимаете, семья… дети…». Бабушка только покачала головой – совсем уже седая, но волосы оставались такими же густыми, как и прежде, и скрылась в глубине кухни.
На выпускной родители не явились. Впрочем, никто и не ожидал. «Ты пойми, сынок, – твердила бабушка, у отца проблемы в бюро, а на кафедре, где преподаёт, аспирант не защитился. Но он… наверняка тобой гордится. А мать что… Мать должна быть рядом с ним. Ты уж не переживай. Вон какой ты у нас молодчина!».
Да он и не переживал по большому счёту. Уже нет. Другое дело, в детстве. Тогда он испытывал обиду. Её сменила злость в подростковом возрасте. А потом, когда повзрослел, наступило время… равнодушия. Зачем обижаться или злиться? Ему всё равно…
Он, пытавшийся когда-то обратить на себя внимание родителей математическими способностями, однажды понял, что точные науки, которые ему хорошо давались, не вызывают особого интереса. Другое дело – литература, история… Он много читал, анализировал, размышлял.
Да, обсудить интересующие вопросы было, по сути, не с кем. Он искал ответы в книгах. Не то чтобы искал… Они порою попадались сами, он умел вычленять из текста главное, разглядеть даже за многословием суть. Научился разбираться в людях, замечать малейшие изменения в настроении, поведении. Ведь ему с детства приходилось много наблюдать – чтобы пообщаться с отцом, например, надо было точно знать, когда он к этому расположен.
Потому выбор он сделал в пользу журналистики. Слог у него неплохой. С написанием сочинений проблем никогда не возникало. Да и с людьми он находил общий язык. Кем стать – репортёром, который колесит по новым маршрутам, или редактором новостной ленты, он пока не решил. Ничего, придёт время, разберётся…
Настоящее
Зрение выхватило картинку, кадр – куча-мала, взмахи рук, острые локти, сжатые кулаки. Кто где, было не разобрать. Но стало ясно – малόго повалили и теперь избивали здоровенные лбы. Тот отбивался ногами, перекатывался, отплёвывался кровавой слюной.
– Эээ… полегче, придушишь его… Харэ, говорю, – «главный», похоже отдавал команды уже оттуда, из беседки. Впрочем, было темно, а разбираться времени не было.
Он весь подался вперёд и с разбега воткнулся, нырнул в эту шевелящуюся массу. В эпицентр драки, хотя избиение дракой не назовёшь, конечно. Обеими руками ухватил пацана за одежду, тут же – за руку, за ногу, и рывком вытащил наружу. Как ему это удалось, вряд ли можно было бы объяснить. Разве что, сработал эффект неожиданности.
Они каким-то чудом покатились по шатким ступеням с прогнившими местами досками. Из беседки неслась ругань, кто-то не мог встать на ноги, другой продолжал махать кулаками, теперь уже по своим. У него была ещё пара секунд.
– Цел? Беги, пацан, – зажал ладонью мальчишке рот, чтобы помалкивал. – Тихо будь! – шикнул. – Туда – там калитка. Быстро, сказал! – и тут же понял, мальчишка упертый, так не уйдёт. – Через улицу налево, зеленый дом, второй подъезд на первом этаже – участковый. Запомнил? Времени мало.
Повторять не пришлось. Пацан опрометью кинулся из сада. И хорошо. Сам себе удивился, как молниеносно сочинил «легенду». Главное, с подробностями, чтобы было похоже на правду. Какой там участковый… На этот огромный микрорайон участковый теперь всего один, и тот в другой стороне, по два часа через два дня дежурит…
Ничего… разберёмся. Он поднялся на ноги. Уперся руками в колени, переводя дыхание. Боковым зрением отметил, что его уже взяли в кольцо. Надо же, ничего не делал, считай, а так взмок… Ветер, будто услышав его слова, рванул с новой силой, обжёг ледяным дыханием лицо. Вот и ладно.
Со всех сторон разом обрушились удары. Мелькнула бита. Откуда… Мозг пытался отключиться – естественная реакция на боль. В левой руке что-то хрустнуло, в глазах вспыхнули искры. Кто-то ударил сзади, и ноги подогнулись. Падения он уже не почувствовал. Просто небо переместилось.
Оно качало седой косматой головой, заботливо укрывая одинокую фигуру в полузаброшенном саду снежными пухом, повалившим из разорванной ветром тучи. Тише… тише…
***
Вокруг была вата. Ни звуков, ни чувств, ни мыслей. Он плыл в этой вате, будто по инерции, не сопротивляясь. Отвлекало какое-то неясное видение… Оркестр?.. Откуда… Музыканты беззвучно водили смычками, дирижёр сосредоточенно взмахивал рукой.
Вдруг между ними возник лёгкий шар. Он слегка покачивался и, загораживая обзор, плыл прямо на него, приближался.
– Эй, – позвал его шар, но звук был странный, как в бочку.
Он протянул руку, отгоняя видение, и пальцы попали во что-то мягкое. Ореол тугих колечек, мягких, как пух… Так вот они какие… Какое-то воспоминание возникло слабым облачком, чуть забрезжило, потянуло за собой…
– Слышь, мальчик, ты бы капюшон надел, а то мать потом претензии предъявит, что ребёнка застудили. Скажет, что вы за стражи порядка такие, не могли за сыном углядеть. Давай-давай, не зыркай. Да жив-жив твой спаситель, сейчас врачей вызовем… будет, как новый. Ты это… в машину иди, погрейся. Антоныч, глянь на потерпевшего, что он там?
– Э-э-э, парень, ты не отключайся, погоди… держись давай… Зря что ли пацан под машину полицейскую чуть не кинулся, хорошо я затормозил. Смотри, благодать-то какая! Вот только буря была, а теперь тишина… Держись, браток, держись.