Я прошел через квартал и выскочил с асфальта на проселочную дорогу. Я не иду, я почти бегу, сам не замечая этого. Я бегу из отчего дома, от запаха больного отцовского пота, от батареи порожних бутылок. От матери, что безумными, но трезвыми пока глазами, подсматривала за мной. От самого-себя мальчика, что растерянно провожал меня взглядом через щель в двери детской комнаты.
Бегу от самого-себя, от слабости своей, от воспоминаний, от любви к родителям: любви безусловной, любви подкожной, внутривенной, на уровне ДНК. От всепрощения, от непонимания их состояния, от бессилия даже поговорить по-мужски с отцом, не то что, отстоять себя-мальчика.
Я разбит и растоптан, я словно вымазался в грязи. Здесь играет роль все. И овощебаза, и потерянные люди, и отец, перед которым я струсил вдруг, и Олеся со своей болезнью. И упадничество великого прежде государства. Разбитые надежды строителей этого государства.
Вот он, домик - деревянный, крохотный, и заходить туда не хочется, несмотря на холод и дождь. Там темно, сыро, затхло… Что ждет меня в нем сегодня? Страдания Олеси? Ее бессилие достать лекарства? Мое бессилие помочь?
Но встретили меня радушно, Олеся и Любаня – завсегдатай в доме, накормили жареной картошкой с соленьями, напоили чаем. Любаня весело, как всегда, принялась расспрашивать как прошел день, и не работает ли там по-прежнему, какая-то Зинка - баба легкого поведения, «куряка и пьянь» каких свет не видывал…
Я отвечал, что не было там никого, кроме пары начальников и видимо развалится скоро вся эта база.
- Все там – на ладан дышит…
- Ох, поскорее бы развалилась… - вздыхает Любаня, - может, что новое построят?
- Не построят, - бурчу я с набитым ртом, - развалят, а новую не построят. Страшные времена ожидают вас, девчат, очень неприятные… - и хрустнул соленым огурцом, будто подтверждая вышесказанное.
Женщины молчат, глядят с недоверием, они все еще защищены, все еще плывут по течению, и если есть опасения у них, то лишь на инстинктивном уровне.
На улице темень, дом окутался пылевой завесой, свойственной, наверное, всем ветхим зданиям перед дождем. Слабо освещенная кухонька, стук капель о раковину, сумрачно, липко и душно. Безнадега какая-то.
- Пойду… - допил чай, погладил круглую лысую головку Сони, что спала на руках у матери, и прошел в свою обитель.
Надо отдохнуть и выспаться, завтра опять на овощебазу - в смрадное складское помещение, завтра опять грузить…
Закрыл дверь за собой, лег, и укрылся одеялом с головой. Мне плохо, до скрежета в груди плохо. От невозможности терпеть больше бардак, от катящихся по наклонной родителей, от этой осени: скучной, бурой, дождливой и ветреной. Сплю.
Снова снится Доктор за стеклом. Все размыто и в тумане, но здесь не только Доктор: голосов несколько. Меня расспрашивают, вникают в подробности психического состояния, дразнят, выводят из себя.
Доктор же сосредоточен. Хмурый взгляд стальных глаз смотрит с сочувствием, оценивает, буравит, проникает вглубь. Кажется, что совсем размылась фигура его, до бледных очертаний, до пятна – прозрачного и чистого. «Миссия твоя очевидна!» - говорит пятно, - «Помоги ближнему, и помогут тебе! Вспоминай!»
Пятно-Доктор расплывается, кукожится, сливается с туманом, что застилает пространство, и я уже – не я, а Пришелец. «Теперь я в тебе!» - говорю я Пришельцу и просыпаюсь.
- Алексей, вставай! – говорит Олеся, заходя в комнату и раздергивая шторы.
На улице солнечно сегодня, в доме парит, но солнце придает сил и оптимизма.
Олеся улыбается приветливо и щурится от света:
– На работу пора! Я там тебе чаю налила и яиц отварила, что Любаня передала. Позавтракай! - «Ну вот, добрая душа еще и кормить меня вздумала - ей еду девать некуда!»
И я гляжу, спросонья обалдело: вижу ее юность и простоту, вижу лихорадочные пятна по белым щекам, вижу по воспаленным глазам, что ее ночь была бессонной, в отличии от моей, вижу ее привычку терпеть и не жаловаться. Совсем как в мире «саранчи», у «имбецилов».
Не напрасно я появился в этом доме, не напрасна моя встреча с Соней в своем времени, но в чужой параллели, совсем не напрасна… Вспомнил несчастный трояк, лежащий теперь под матрасом моей кровати. Или напрасна? Я только буду объедать ее, сам не принося пользы?
Вздохнул, сунул руку под матрас, достал трояк и протянул его Олесе:
- Возьми, прикупи чего… еды какой…
Встаю: мышцы болят, кости ломит, спина не разгибается, "н-да, поработал я вчера на славу…" Но встаю, напрягаюсь, разминаюсь – надо! Пора!
Наскоро поев и выпив чаю, выхожу и иду знакомым уже маршрутом, мимо свалки, мимо заброшенных ангаров, заросших садовых участков. Миную частный сектор, сплошь с покосившимися заборами и домами.
Надо же, а в моем времени здесь уже отстроили коттеджный поселок, который за забором теперь, и ослепляет правильностью форм, витиеватостью ковки, светлыми тонами фасадов и клумбами, цветущими и летом и зимой. Парадокс, но как мало времени нужно для глобальных изменений, как мало надо человеку, чтобы перестроиться, влиться, соответствовать: всего лишь общество под стать. Такое же вливающееся, соответствующее, перестраивающееся…
У поворота на базу – знакомая фигура. Отец? Глаза красные и трусит его с перепоя, но он явно пришел сюда ради встречи со мной.
Подошел, пожал руку, и проговорил:
- Ты чего приходил-то вчера? Попросить чего?
Я вспомнил, как обложался вчера, не сумев сформулировать, чего хочу, вспомнил, как убежал, стоило матери предложить мне чаю. Вчера я не смог поговорить, потому что не смог сдержать слез, не смог видеть родителей так близко и осознавать, что они умерли для меня, для моего мира и времени.
Там они умерли и их не вернуть. Здесь - живут, со своими радостями и слабостями, сплетают гнездо как умеют, оборудуют быт как могут, любят сына, как любят. А там, в моем будущем нет их, будто и не было. Поэтому я вчера и сбежал. Слабак…
Лопочу:
- Я собственно по поводу…
Отец не стал слушать:
- В сегодняшнем сне, ты просил меня помочь тебе… деньгами и связями… Но я слишком слаб сейчас, чтобы помогать. Сейчас для тебя я могу сделать только одно – отдать свое место на базе. Я знаю, что ты вчера подрабатывал там, но наше начальство – «жлобы», они не заплатят полную ставку залетным «туристам». В общем, я узнал, что грузил мужик, похожий со мной как две капли… – отец растрепал волосы, трясущимися руками поправил полы куртки и несмело продолжил. – Я устал от давления, устал от снов. У меня есть кое-какие накопления - я отдохну, а ты поработай по моим документам. Я сказал Иванычу, что ты мой брат. Только прошу, не снись мне! Ну не могу я убить тебя! Ты мой сын…
Он развернулся, будто стесняясь меня, будто опасаясь, что я разозлюсь на его последние слова, все еще поправляя полы куртки, пошел быстрым шагом в сторону дороги.
Чем мне ответить ему? Сказать, что я не тот, кто снится ему? Сказать, что считаю иначе? Что я, за другую судьбу для мальчика, его сына – самого-себя? Что мальчик этот хочет жить, хочет счастья, хочет любящих, заботливых родителей? А потом жену, детей… своего сына…
Я кричу вслед:
- Отец! Я не знаю, что говорит тебе тот я, что снится: я скажу одно! Никогда не бей меня! Никогда не трогай сына, особенно его голову! Дай мне шанс прожить иную жизнь…
Он уже далеко и вряд ли слышит мои слова. Спина его сгорбленная не от старости, а от груза ответственности – маячит одиноко с пустого перекрестка. Он тянет полы куртки вниз – убегая, тянет вниз полы куртки из кожзама…
А я иду в другую сторону, к овощебазе, по разбитой дороге, по мокрой листве, согнанной ветром в выбоины и ямы, по жиже, весело переливающейся под лучами утреннего солнца.
Ноги мои, отмеривают строевой шаг, и в голове, им в такт почему-то: "Прощай! Прощай. Прощай..."