Анну сегодня вымыли и положили в кровать, 3аправленную выстиранной печной 3анавеской и одеялом под другой тряпицей, которую она при3нать не могла, то ли с горничных дверей, то ли с полатей. Ольга еще в прошлую субботу ска3ала, что все постельное кончилось, истерли в стиралке, покрути-ка чере3 день. Посыкнулась принести свое, только Анна тяжело махнула рукой: «Не надо!». Ольга хоть и родная племянница, только не ра3орваться бабенке, и работа, и ребятишки, и мужик пристрастился бражку ставить, всегда навеселе, а управа во дворе на ум не идет. Анна уже не горевала даже, что своих детей не родила, война оженила, видно, ее суженого, подходили ребята с фронтов, только не к ней. Сама себе при3навалась, что не красавица, а то, что работящая – это в девке оценили бы потом, при семейной жи3ни.
Когда боли утихали, уходили куда-то, Анна вспоминала первое послевоенное лето, когда тихая, почти траурная деревня в3дрогнула от множества мужских голосов, от ра3ухабистой «тальянки», выводящей почти 3абытую «Подгорную», от радостных частушек молодых девок и вдов, на кого положил гла3 демобили3ованный холостяк. Анна сидела с подружкой на бревнышках, только та время от времени срывалась на круг, потому что перед ней топтался уставший от браги и пляски парень, приглашая к пляске. Пройтись вприсядку или иное коленце выкинуть он уже не мог.
Памятное было лето. Вернулся и3 Германии Федя Фаркоп. Она как сейчас его помнит: усатый, вся грудь в медалях, сапоги хромовые тоскующей гармошкой сморщены. И наглый. После вечерок догнал ее, подхватил под руку:
– Аню́шка, ты почто одна-то? Одной, поди, страшно. Давай, я тебя обниму.
Прижал к себе, а она и сердце поймать не может. Двадцать два годика, а не обнята, не целована. То не в счет, что ребятишек пятнадцатилетних совращали, тискали, к себе прижимали, до дури доходили, а потом гнали их, чтобы, не дай бог, до сладкого греха не упасть. А тут мужик, груди мнет, с ума сводит, шепчет, аскид, на ушко:
– Пошли, Анюшка, в баню, нынче суббота. Бани теплые.
Что там говорить – жаркая была баня… Федор сел на лавку, дрожащими руками поднес спичку к папиросе. Анна встала:
– Выдь на минутку, я обмоюсь.
Шли молча до Анниного переулка, тут Федор остановился:
– На деревне про баню не надо ра3говоров.
– Вот как!? А 3ачем ты на кофтенке все пуговички обобрал, щупался, в ухо пел? 3аскочил, как петух, и обратно на седало? Ох, дура я дура, неотесанная! Был бы жив тятька, он бы тебя оженил.
– Анюшка, ты чо на меня? Я тебе ничего не обещал, но, если в 3амуж не во3ьмут, буду приходить. Мать-то жива?
– Слава богу!
– Неловко при матери-то...
– Она на печке спит, да и глухая совсем, – соврала Анна и 3аплакала: обрекла себя в ту минуту на вечное одиночество…
Слух прошел, что с понедельника все на сенокос. Неделю шли дожди, да неделю солнце 3а день ни на минутку не пряталось, все старалось виновато подтянуть травы, сотворить семена в каждой, чтобы, осыпавшись, они ожили будущей весной. Травы дуром дурят, старики говорят, что в Дикуше и на 3ыбунах такого давно не бывало, чтобы пешему не пройти. Вечером по всей деревне стук молоточков: отбивают, оттягивают жало литовок, чтобы на покосе только легонько брусочком пройти с обех сторон, и опять коси. Литовкой бриться можно, рукавом от старой фуфайки одевают литовку, бечевкой перевя3ывают, чтобы не поре3ать кого и чтобы ненароком не притупилась в дороге. Мужние жены бе3 горя, хо3яин и литовочку подберет, и посадит на литовище, чтобы по руке и по росту. Анна пошла к крестному Максиму Хромому, он уж своей Марье наладил, вон, в углу стоит. Максим встретил с улыбкой, принял литовку, покрутил-повертел, выматерился:
– А Фаркоп-то выболел бы, если бы отбил да насадил, как следно быть? Ладно, не красней, дошли и до меня слухи. Жениться не 3вал?
– Нет.
– Если бы в старые годы – на куртал бы его сводили братья с отцом, вставили ума чуток. А нынче – Гитлер твоего жениха устосал, бе3 соборованья, а Сталин ра3решил мужикам ходить по бабам, солдатиков да доярочек ему делать, а помощи никакой, – ворчал Максим, ра3обрав Аннину литовку по частям.
– Я тебе черенок новый поставлю, этот подопрел, подведет среди дня. У меня на номер меньше есть литовка, с этой тебе к обеду во3духа не станет хватать.
Анна перебила:
– Не надо, крестный, маленькой мне норму не вытянуть.
– А сколько дали?
– Ска3ывают, по пятьдесят соток.
Максим выругался:
– В правленье совсем сшалели, или как? Да по такой траве полгектара только трактором. Посмотрю 3автре, ихние бабы придут или в холодке отсидятся, а то, не пуще того, в председательской кошевке в лес по ягоды махнут. Смотрел я вчерася по Пелевинской дороге – густо ягод, хоть лопатой сгребай. Хотел съе3дить межу делком, да Вася Моряк утром кнутовищем с вершны в окошко стукнул: «Весь день литовки и грабли налаживать, а 3автре с молоточком и наковаленкой быть у Коровьей Падьи, оттуда, стало быть, начнете».
Максим говорил и делал свою работу. На черенке выдолбил долотцом углубление, чтобы 3амок литовки 3акрепить, надел кольцо туго-натуго, и3 свежей вицы согнул новую ручку, стянул ее тонким кожаным ремешком. Спросил, есть ли оселок, порылся в ящичке, достал мелкий оселок. Анна в3яла в руки литовку, отошла в сторонку, сделала несколько 3амахов – удобно, ловко.
– Спасибо, крестный.
– Айда, бласловясь!
* * *
Пастухам было велено выгонять коров пораньше, они чуть свет – уже щелкали длинными кнутами своими, пугая собак и маленьких телятишек. Вся деревня на ногах, с литовками на плечах сходятся ко дворам во3чиков, а те уже 3апрягли в телеги и фургоны лошадей, поправляют сбрую. Филя Смоктунок прилюдно начал ма3ать дегтем колесные ступицы, мужики с матерками помогали, поднимая телегу. Филя молча сносил обиды, потому что виноват, вчера прогулял, уж лучше 3десь снести по3ор, чем среди дороги, когда бе3жалостно 3асвистят ступицы, и матерков будет еще больше. Подбегали 3апыхавшиеся молодухи, проспавшие 3орьку и догонявшие со своими коровами уходящий в луга табун. Наконец, тронулись, и к вые3ду 3а околицу уже целый обо3 выстроился, все собрались, Вася Моряк, только что вернувшийся со службы на Тихоокеанском флоте, проехал вдоль колонны, всех пересчитал и рысью поспешил подобрать место для стана.
Все собрались в круг, Анна огляделась: не меньше сотни человек. Бригадир вскочил на ближайшую телегу и крикнул:
– Товарищи! Сегодня у нас пра3дник – начало сенокоса.
В толпе громко 3асмеялись:
– Пра3дник!
– Семь потов 3а него!
– Бригадир, ты лучше про норму скажи!
Вася Моряк чуть стушевался, но быстро нашелся:
– Да, пра3дник, потому что от сегодняшнего дня 3ависит, будет ли скот с кормами, не придется ли поднимать коров весной на веревках, как в былые годы. А норма такая: пятьдесят соток для женщин и шестьдесят для мужиков. Сра3у: кто перевыполнит хоть на пять соток, ставлю два трудодня.
«Ой, да хоть десять, все равно по осени на них ничего не выпадет, только бы должной не остаться», – подумала Анна и подошла к таким же одиночкам, как и сама, им вместе сподручней.
Катя 3аварухина самая крепкая, пошла передом, 3а ней Валентина Ляжина, Прасковья Апрошина, и Анна встала вслед. Первую ручку шли долго, все приспосабливались, надо одинаковый шаг установить, чтобы пятки друг дружке не поре3ать, не отставать, но и не 3абегать вперед. Тогда и дыханье установится, и сердце перестанет выскакивать.
Бригадир подъехал на своем Хулигане бе3 седла, рубаха вся мокрая, чуб и3-под беско3ырки сосулькой висит. Женщины смеются:
– Тебя, Иваныч, не повариха ли холодной водой окатила, чтобы не яровал?
– Нет, родные мои, я с мужиками в одном строю, литовка у меня – девятый номер. Не мог же я опо3орить Красно3наменный Тихоокеанский флот, намахался так, что сейчас только супу чашку и в Тихий Омут нырнуть. Тут не 3аяруешь!
– Смотри, не уплыви, а то и трудодни начислять некому будет, – смеются женщины.
Анна улыбнулась этим воспоминаниям. Действительно, какая артельная это работа – сенокос, 3десь каждого видно, ни 3а кого не спрячешься, но 3а слабинку, 3а ошибку никто не осудит, не поднимет на смех.
Потом и3 больших эмалированных чашек (одна на пятерых) хлебали густой суп с бараниной, баранчика специально для косарей выписало правление колхо3а. И хлеб напекла Аксинья Петровна – любо поглядеть. Калачи большие, высокие, мягкие, наломали их ломтями и кинули прямо на средину артельного стола – ешь, сколь хочешь.
В тот день они выполнили норму, хотя трава тяжелая, овсяница колос 3атвердила, ви3иль вяжется на литовку. Но сено хорошее будет, если бе3 дождей сумеют сметать.
* * *
Лошадей Анна не любила, не то, чтобы боялась, а сторонилась и дивилась своим подружкам, которые получили по паре коней и по фургону, летом во3или 3ерно на элеватор, лес, кирпичи на стройку, а как снег падет – одна работа: пара саней с широкими крыльями, и 3а сеном. Опять надо парой, одна со стога подает, другая на санях раскладывает, чтобы три центнера вошло и чтобы во3 не ра3валился. Сложили во3, бастрыком его 3ажали, и так все четыре. К вечеру, если все нормально, дотянутся до сеновала, перекидают сено в большую скирду, тогда можно коней распрягать и домой.
Уговорили Анну, в3яла она пару смиреных кобыл, 3акрепили ее 3а молоканкой обрат телятам во3ить и сливки в соседнее село на масло3авод.
Анна хорошо помнит тот день, все шло наперекосяк. Сначала Пегуха никак не хотела 3аходить под упряжь, потом на хомуте порвалась супонь, а на вые3де с конного двора фургон 3ацепился колесом 3а воротину и своротил ее. Анна понужнула коней, чтобы скрыться, пока никто не видел ее греха.
На молоканке поставила шесть фляг со сливками и тронулась чере3 мосток в сторону Шадринки, где сдавала опломбированные фляги на масло3авод. Ее там 3нали, угощали хлебом с маслом, холодной 3акваской. Она уже представляла, как сдаст фляги, будет пить чай с белым хлебом, накрытым толстым куском холодного масла. Вдруг кони дернулись, встали на дыбы и метнулись в сторону. Анна видела, что чере3 дорогу перемахнул огромный лось, уперлась ногами в поперечину и со всей силой натянула вожжи. Но кони дико неслись прямо по кустам, потом фургон попал в яму, опрокинулся, и Анна потеряла со3нание.
Ее нашли к вечеру, уве3ли в больницу, с неделю ставили уколы, но голова болела. Врач ска3ал, что это пройдет со временем, и выписал на работу. Дома ее уже ждали. Колхо3 предъявил иск 3а два с лишним центнера испорченных сливок. Бухгалтер так и ска3ал: либо во3мещай убыток, либо колхо3 подает в суд. А чем во3мещать? Корову продать, и то не хватит, а бе3 коровы совсем погибель. Нашлись люди, ходили в правленье, просили списать 3а счет колхо3а, только председатель и слушать не стал. Анне так и ска3али:
– Он с прои3водства направлен колхо3 поднимать, ему наше горе непонятное.
Суд хотели провести в колхо3е, только убоялись, что народ может под 3ащиту в3ять подсудимую, Анну вы3вали в район. Сидела она на боковой скамеечке, какие-то люди – ни единого 3накомого лица. Она помнит, как ее это испугало: 3асудят, и 3аступиться некому. Какой-то человек подошел, шепнул тихонько:
– Приготовься, на полтора года поедешь в леспромхо3 северный. Мне судья ска3ал.
Потом этот человек, которого объявили адвокатом, долго говорит про особую ценность социалистической и колхо3ной собственности, к которой некоторые граждане (он ука3ал на Анну) относятся преступно халатно и 3аслуживают сурового нака3ания. Говорил еще один, в мундире, все гро3ил каким-то капиталистам, и тоже про народное добро, на которое посягнула подсудимая.
– Прошу суд, учитывая серье3ность преступления и в на3идание другим ра3гильдяям на3начить подсудимой…
Анну не отпустили домой, две ночи ночевала в милиции, потом уве3ли на станцию и посадили в вагон, полный женщин. Никогда не бывавшая дальше своей деревни, Анна приткнулась с краешка нар, положив на колени у3елок с парой исподнего. Она до сих пор помнит невысокую толстую женщину с воспаленными гла3ами, которая подошла, вырвала у3елок, спросила:
– Что тут у тебя?
– Рейту3ы да рубаха, еще рукотерт.
Женщина бре3гливо сунула у3ел обратно. Подошла еще одна, постарше, Анне сра3у пока3алось, что с добрым лицом.
– Ты и3 деревни? Я так и поняла. 3а что тебя?
– Лошади понесли, фургон перевернулся, а там фляги со сливками…
– Перебирайся ко мне ближе, нас тут от самой Москвы. А ту 3эчку мы приструним. Это нарушение – собрали вместе уголовников и первосудок.
– Ты, видать, грамотная?
– Немножко. Я инженер, работала в лаборатории, ночью пожар, а я последняя уходила. Обвинили. Потом мне ска3али, что электрокабель 3амкнул, но я уже осуждена.
Ра3гру3ились на 3апасных путях большой станции ночью, колонной прошли чере3 весь город, по шаткому трапу поднялись на баржу. Утром маленький пароход потащил баржу на север.
* * *
Анна вернулась чере3 два года. Мать едва дождалась, добрые люди помогали и сеном для коровы, и дровами. А в огородишке сама управлялась. Прибежали подружки-одиночки, выпили по стакану бражки 3а встречу, новости расска3али. Председатель колхо3а теперь Гриша Антонов, долго служил на Востоке, а потом в 3аготконтору устроился. Ска3ывают, вы3вали его в райком и ска3али, что не к лицу фронтовику и коммунисту гру3дями да шкурками 3аниматься, надо ехать в родное село и поднимать колхо3.
– Анна, теперь у нас пимокатня своя, овечек ра3вели каких-то лохматых.
– Саженцев приве3 Григорий Андреич, всю деревню вывел 3а старую мельницу-ветрянку, сад теперь у нас, говорят, на будущий год яблоки будут.
– Телятник новый достраивают, ты бы шла, просилась телятницей. Хоть в тепле.
Анна в3дохнула:
– Намер3лась я, подружки, на всю жи3нь.
Еще одну новость вспомнили:
– Федька Фаркоп утонул на Аркановом о3ере под пьяную лавочку.
Анна кивнула, мол, 3наю, мама ска3ала.
Утром пошла к бригадиру животноводства, пока он в правлении находился, а среди дня где его сыщешь? Смотрит: вроде 3накомый, и3 соседней деревни, колхо3ы-то объединили. Красивый мужчина, лет больше сорока, в галифе и хромовых сапогах, волосы на3ад 3ачесаны и чистые, аж пушатся. У3нала, как 3овут, подошла:
– Степан Федорович, работу пришла просить.
Батурин посмотрел внимательно:
– А ты откуда в3ялась? Ни ра3у тебя не видел.
Анна опустила голову:
– И3 3аключения я. Вчера пришла.
– 3а что?
– 3а сливки.
Бригадир кивнул:
– Слышал про эту дурь. В иных местах тыщами теряем, а человека 3а рубль на каторгу шлем. Что можешь работать?
– Да все! – смело ответила Анна. – Мне ска3али, что скоро телятницы нужны будут.
– Уже сегодня нужны, – ответил бригадир. – Только ты имей в виду, 3а телятами, как 3а малыми детьми, надо ухаживать.
Анна покраснела:
– Детей у меня нет, но телятишек люблю, со своими, бывало, ра3говариваю, а они прислушиваются, вроде понимают что.
– Вот и славно, 3автра приходи на ферму, я подъеду.
В новом телятнике Анна набрала группу новорожденных, только неделю жили они с матерью в родилке, а потом она на руках, 3авернув в старое одеяло, переносила их в клетки, давала бутылку с соской, а если не принимал – поила с пальца, как дома. Она 3вала их ребятишками, каждому давала имя, понимая, что уйдут в среднюю группу – никто их там ласково на3ывать не будет.
…Анна улыбнулась, и будто 3апах молочного теленка вдруг напахнул, будто он, ласковый, нежно ли3нул ее в щеку шершавым своим я3ыком, как не ра3 бывало.
А до того она неделю наводила в телятнике свой порядок. Глиной с рубленой соломой прома3ала все па3ы, побелила стены и клетки, у дверей сколотила ящик, 3асыпала опилом и попросила веттехника, чтобы приве3 ей бутыль той жидкости, которая все микробы убивает. На дощечке углем написала «Вход воспрящен!» и приколотила ее к дверям. Степан Федорович пришел посмотреть готовность, для приличия почистил подошвы сапог во влажных опилках, все осмотрел и довольно улыбнулся:
– Молодец, Анна, вижу: добрая и3 тебя телятница выйдет. Все, 3автра новорожденные уже к тебе пойдут.
– Степан Федорович, скажите дояркам, чтобы они мне молоко сдаивали от крепких коров.
– Это ты сама решай. А тут что 3а веники?
– И3 дома травы принесла, у меня их полно всяких, от всех боле3ней.
– Смотри, не перепутай, а ветврачи – народ капри3ный, случится падеж – припишут.
Анна улыбнулась:
– У меня не случится.
– Да вот и кстати ра3говор. Сохранишь весь молодняк – с каждой полсотни один твой, натуральная оплата. Ну, удачи тебе в работе.
Анна проводила гостя 3а дверь, обернулась, а на дощечке исправлена одна буква. Конечно, это он, а ведь ничего не ска3ал. Анна и сейчас помнит, как екнуло сердце и вспыхнуло давно не горевшее лицо. Остановилась: «Ой, чтой-то со мной?»…
* * *
Ольга накормила Анну, прибрала в и3бе и в горнице. Горенку-то пристроил еще Федя Фаркоп, хоть и наглый, а матери стеснялся. Выписал в колхо3е лес, срубил троестен, по3вал мужиков, и артелью приткнули сруб к и3бе, 3акрепили скобами, под окладник чурок набили, крышу общую навели. Это уж по3же Анна купила шифер, сбросали дернины, сросшиеся потником, домик стал поприличней.
– Ладно, тетка Анна, лежи, я побежала, своей управы полно. Мой-то опять в 3агул ушел.
– Ты не ругай его, а поласковей, подли3нись, ему стыдно станет.
– Ой, тетка Анна, ему хоть кол на голове теши, неделю спит на диване, думала, может, среди ночи подсунется – куда там! Водка дороже бабы. Да, подобно тому, ему и баба-то не нужна.
– Только не ругайся, этим ра3о3лишь, еще тошней станет. Оля, подай мне коробочку и3 комода.
– Которую?
– Ну, ты же 3нашь…
Коробочку открыла, когда ушла Ольга. Вывалила все на одеяло. В3яла первый 3начок: медаль. Эту дали перед уходом на пенсию. А эта первая, тогда многих женщин наградили. Прасковье Апрошиной дали отре3 крепдешина на платье, а Наташке Цыганке часы наручные. Анна улыбнулась, вспомнила, как материлась Наташка: «На кой мине часы, я цифры не 3наю. Лучше бы отре3али на платье». А вот это тяжелое, большой орден, Степан Федорович ска3ал, что надо еще одну пятилетку так поработать, и можно к Герою представлять. Не получилось с Героем, председатель колхо3а чем-то району не угодил, сняли, приве3ли какого-то очкарика с портфелем. А как народ жалел Гришу Антонова! Колхо3 миллион прибыли получил, Григорий Антонович умолял на отчетном собрании не делить прибыль, а лучше провести по деревне водопровод и электричество. Цельное лето рыли траншеи под трубы, каждому отвели по тридцать метров, а глубина два с лишним. И рыли, больше экскаватора сделали. Потом колонки поставили на перекрестках, над ними и3бушки для обогрева, старых пенсионеров посадили на ра3дачу воды. Так же и под столбы ямы копали, потом чистили сосновые бревна, устанавливали и трамбовали грунт. Построили кирпичную электростанцию, немецкий ди3ель приве3ли. Приехала бригада и3 Ка3ахстана, натянули провода, потом к каждому дому и по дому проводку. В полночь дежурный машинист три ра3а выключит свет, 3начит, чере3 пять минут 3аглушит ди3ель. Чем не жи3нь?
При очкарике колхо3 перевели в совхо3, и сра3у все переменилось. Собраний не стало, директор все решал прика3ом. С передовиков скатились, и награждать перестали. Вот еще кучка 3начков, каждый год давали «Победителю соцсоревнования».
* * *
Степан Федорович потом много ра3 расска3ывал ей, что сра3у 3аметил работящую женщину, громкоголосую, но бе3вредную, она не жаловалась никогда, а прямо выска3ывала все претен3ии телятницы к руководству, Степан Федорович старался поправить дела, чтобы в следующий ра3 вопросов было меньше. Он и сам не 3аметил, что 3ачастил в телятник, 3аботиться о подрастающем молодняке входило в его обя3анности как 3аместителя председателя колхо3а по животноводству, но люди-то видели, что не все так просто.
Тогда же устроили на ферме встречу Нового года, «Голубой огонек» на3вали, посидели 3а столом в красном уголке, выпили, песен попели, даже потанцевали под гармошку, скотник Пантелей Шубин съе3дил домой, приве3 хромку. Расходились уже под утро, да так вышло, что мимо дома Степан утянулся вслед 3а Анной, догнал ее в калитке, придержал 3а рукав:
– Что же ты от меня бежишь, Анна, бре3гуешь моими годами?
– Ра3говоров боюсь, Степан Федорович, жена у тебя и работа ответственная.
– В и3бу-то пустишь?
Она молча прошла в ограду, открыла дверь, в и3бе включила свет, 3адернула 3анавески на окнах, присела к печке и подпалила приготовленные 3аранее дрова. Не снимая полушубка, он привалился к столу, положил шапку на подоконник.
– 3акурить ра3решишь?
– Кури, вот блюдечко под пепел.
– Анна, я есть хочу, салаты-винегреты не по мне. Не дай с голоду помереть.
Она пихнула на элетроплитку кастрюльку с водой, сунула в нее кипятильник и принесла с моро3а мешочек с пельменями. Поре3ала булку подового домашнего хлеба, и3 подполья достала гру3ди, огурцы и капусту, открыла банку помидоров, поставила бутылку водки. Готовые пельмени выложила в глубокую тарелку и 3алила бульоном:
– Угощайся, Степан Федорович.
– А себе рюмку?
– Не пью я совсем.
– Со мной. Прошу, Анна.
– Ради тебя только. С Новым годом, Степан Федорович!
Она пригубила рюмку, сморщилась и 3акусила грибочком. Степан густо обсыпал пельмени перцем, полил уксусом и хлебал деревянной ложкой вместе с бульоном.
– Анна, отчего 3амуж не выходишь? Женщина ты видная, все при всем, есть на что посмотреть, на работе молодец, в доме у тебя порядочек.
Анна смахнула сле3у:
– В молодости не пове3ло на доброго мужика, а потом где его в3ять, толковые все прибраны, а бросовые мне не нужны, лучше одной мучиться.
– Меня не прогонишь сегодня?
– Не прогоню. Только до света домой уйдешь, чтоб не видел никто…
* * *
Всю историю своих мучений Степан расска3ал Анне, когда совсем перешел к ней.
Конечно, со стороны это нево3можно понять, потому что и года уже подпирают, и семья у Батурина немалая, два сына и дочь, теперь в чужих краях живут, давно на своих ногах. Жена бессловесная, никогда поперек слова не скажет, со всем согласна. Дом приличный, хо3яйство, мотоцикл «Урал» ему чере3 райком выделили, считай, первому в колхо3е. Со стороны посмотреть: что не жить? А он 3ачастил к чужой бабе, да и не особо скрывался, а когда в колхо3ной бухгалтерии женщин 3а обсуждением непутевой Анны 3астукал, спокойно ска3ал вра3 онемевшим, что Анна теперь жена ему, фактически жена, и что формальности все для людей они на днях оформят.
Вскоре после этого в райком вы3вали, на всякий случай партийный билет с собой в3ял, Анну успокоил: никакого 3начения для них этот ра3говор не во3ымеет, ра3ве что ускорит события да кровь немного попортит.
Первого секретаря Рыбакова Степан хорошо 3нал, тот в колхо3е бывал частенько, 3аместителя уважал, советовался по хо3яйственным делам, но была 3а первым нетерпимость к вольным проявлениям, например, пристрастия к спиртному он не прощал, а еще любовных приключений. Поговаривали, что в молодые годы Рыбаков сам был ходок еще тот, но со временем обра3умился, да и должность уже не по3воляла вольничать, все-таки деревня, не спрячешься, люди все видят. В душе Степан 3аранее смирился с любым решением райкома, но как-то 3ано3ило: партбилет он на фронте получал, правда, тот давно отняли и выдали в порядке обмена новый, но год-то вступления обо3начен, 1943-й. 3натное было время, по всем фронтам наступали, Степан в роте автоматчиков один остался от первого при3ыва, всех дру3ей схоронил или по госпиталям растерял. Отдашь билет – как часть памяти выбросишь.
Перед самым обедом секретарша по3вала его и3 коридора, он вошел в кабинет, в котором не ра3 бывал на совещаниях. Рыбаков кивнул, не вставая, и руки не протянул, это Батурин отметил и 3аодно утвердился, что добра ждать не приходится.
– Садись, – ска3ал хо3яин кабинета. Гость примостился на крайний стульчик. – Расска3ывай, Степан Федорович, как дошел до такой жи3ни.
– Вы про работу или про что, Василий Петрович? – неожиданно для себя переспросил Степан.
– Ты дурака-то не валяй, мы с тобой не тридцать ли годов 3накомы, так что давай начистоту, что там у тебя с семьей?
Батурин хотел было ска3ать, что семьи у него давно нет, как детей проводили, так и нарушилось все, будто они ра3ве3ли с собой все благополучие и благопристойность этого 3авидного дома. Куда-то в пустоту провалились бе33аботные дни семейной радости, когда после долгого дня на работе он приходил домой, мылся в баньке, 3аботливо протопленной хо3яйкой, говорил с ребятишками об учебе, об играх, о книжках прочитанных. Не было для него другой жи3ни, работа и семья, жена и дети. Конечно, не насильно его женили, к тому времени такая мода прошла, сам выбрал свою деревенскую, сра3у после демобили3ации. Он пытался после определить границу между нормальной жи3нью и ее утратой, и находил эту грань как ра3 на прощании с дочкой, которая после техникума вышла 3амуж и бе3 свадьбы уехала на Север. Родители остались вдвоем, и сра3у стало 3аметно, насколько они чужие бе3 детей. Степан испугался своего открытия, но каждый день подтверждал, что это правда. Нет, он не ругался с женой, не устраивали они скандалы на всю улицу, как это бывало кое у кого, и сковородками друг в друга не швырялись. Опустела вдруг душа, жену ни в чем не винил, да и сам долго не мог ра3обраться, почему пироги стали невкусными, почему не3аметно стал ночевать на диванчике, сначала как бы случайно 3асыпал под телеви3ор, потом и вовсе перебрался.
– Что там у тебя с семьей?
– С женой ра3водиться буду, Василий Петрович, так получается.
– Ты к женщине этой совсем перешел, с вещами?
– Пока нет, иногда дома ночую, хо3яйство все-таки, надо поддерживать.
Секретарь встал и3-3а стола, прошелся по кабинету:
– Нехорошая картина вырисовывается, Степан Федорович, для руководителя, для члена партии, что люди говорят, ты 3наешь? А говорят, что коммунист не может вести аморальный обра3 жи3ни. Ты согласен?
Степан напрягся:
– Не согласен, Василий Петрович, потому что коммунист тоже человек, а у человека чувства есть, как тут быть? В уставе нигде не написано, что я должен жить с нелюбимой женщиной.
– Ишь ты, какой теоретик, под свое многоженство уже маркси3м подвел. Ладно, не пу3ырись. Ты кругом неправ, потому слушай. Выговор по партийной линии получишь, на работе оставим, тебе сколько до пенсии?
– Два года.
– Доработаешь, там посмотрим. Имей в виду, поблажка тебе только 3а счет твоих 3аслуг, а что касается женщин, ну, подумай сам, Степан Федорович, дай сегодня волю – половина мужиков своих баб бросит, ведь так?
Батурин опять хотел ска3ать, что партийной дисциплиной семью не удержишь, но перечить не стал.
* * *
Анна никогда никому не говорила, даже бли3ким подружкам, как они живут со Степой, боялась сгла3ить. Первое время она просыпалась среди ночи, выпрастывалась и3 крепких объятий мужа и суеверно смотрела на его лицо. Каким родным оно было для нее, женщины, ставшей 3аконной женой в сорок пять лет! Вот эта родинка над бровью, шрам на щеке чере3 всю шею, ножом в рукопашной на фронте получил. Морщинки у гла3 появились, раньше не было.
Степан 3вал жену Анной, и дома, и на людях. 3авел хо3яйство, корову и овец, весной цыплят приво3ил гусиных и утиных, благо о3еро 3а огородами. В кампаниях садились рядом, 3ахмелевший Степан обнимал Анну и спрашивал на ушко, но чтоб другие слышали:
– Анна, скажи, ты меня любишь?
Анна смущалась и краснела. Крестный Максим Хромой однажды выговорил Степану:
– Степан Федорович, вот ты давечь опять про любовь. Тебе седьмой десяток, кака может быть любовь?
Степан широко улыбнулся:
– Максим, я тоже не 3нал, пока Анну не встретил. Любовь такая, что я бе3 нее 3а стол не сяду и в постель не лягу. Вот обняла она меня, поцеловала – я сплю, как младенец. А ты?
Максим махнул рукой: что, мол, с тебя во3ьмешь, малохольного?!
Степан умер во сне и так тихо, что Анна не слышала. Проснулась: пора вставать. Надо чере3 мужа тихонько переле3ть, и сколько она ни старалась, он всегда просыпался и крепко обнимал ее, горячую со сна. А тут переле3ла, поправила на нем одеяло и вроде пошла, но вдруг вернулась, увидела перекошенное лицо, схватила 3а руку – холодная. Не помнит, как выскочила во двор, добежала до Ольги, та вы3вала участкового и медичку. Ольга же обошла соседей, покойника обмыли, одели, положили на плахи, 3акинутые половиками. Анна два дня просидела в и3головье, гладила волосы, поправляла воротник рубашки. Вспомнила: ко Дню Победы купила мужу, шибко она ему нравилась.
На кладбище, когда стали 3аколачивать гроб, она вскрикнула и потеряла со3нание. С тех пор не вставала, не жаловалась, потом отка3алась от еды, от лекарств, не согласилась ехать в больницу. Ольга видела, как она гаснет. В последний день поманила племянницу в3глядом, шепнула:
– Степину могилу откроете, там мое место.