Ночь. Поляна, освещенная сизым светом звезд и костерок. Тишина могильная, я в душе оплакиваю погибших, хотя и мало знал их, да и знал не с лучшей стороны. И будто в ответ моим мрачным мыслям ухает вдали одинокая птица, хотя может и не птица, вздыхает совсем по-человечьи, да потрескивает изгибаясь хворост в огне.
Зябко ночевать под открытым небом, а я еще на казарму грешил. Зябко, и не по себе от ожившего иссиня-черного неба, что моргает глазами звездами, от благосклонно наблюдающей за нами девчушки-ивы неподалеку, от дремучего, стонущего на все лады леса. Хотя я уже начал привыкать к сказочности и неформату этого мира, и знаю что к чему, но все же не по себе.
Фрея в моем бушлате, но и он не спасает от холодного воздуха. То и дело она вздрагивает и икает, отреченно глядя на резво играющее искрами пламя. Распахиваю шкуру, приглашаю погреться в объятиях, но девушка мотает головой и придвигается ближе к костру.
Вдруг из распахнутой шкуры что-то вывалилось, шлепнулось глухо о землю и глаза Фреи загорелись интересом. На спящей и от этого мерно-дышащей, такой же сказочной что и все вокруг земле - золотая пластина, что дал мне доктор. Блестит, переливаются отблески огня на зеркальной поверхности, и возбуждает понять: к чему она?
Поднимаю, оглядываю - на ней топорно выгравирован один человечек, продолговатый и высокий, и скошен вбок, будто в поклоне и больше ничего. Зачем она? Покрутил в пальцах, задумался: «как получилось, что на варварах оказалось военное обмундирование из будущего? Да и «калаши», тоже оттуда.. Головы, перебинтованы и немного уже деформированы, совсем как у дикарей из Египта, но египетские события еще впереди, как?» Полный бред и загадка для меня. Но самое главное: дальше-то что? Куда пойти? Куда вставлять пластину?
Фрея подсказала. Оживилась внезапно, влезла ко мне под шкуру, прижалась и зашептала, запинаясь и коверкая слова:
- Здесь, в троих ночах, башен, строиль их новый человек - это оттуда? – ткнула пальцем в металл. - Там вверху, такой же - желтый как солнце! Такой!
Я нервно раздумываю, рыскаю в памяти и собираю по крохам:
- Конечно! Фрея, ты умница! – от радости целую ее в губы. – Пластину надо вставить в верхушку этой башни! В золотую, как желтое солнце! - помнится мне, что в подземном городе я вставлял подобную.. По всем законам жанра, она должна уничтожить варваров. И если варвары погибнут, то после, беспрепятственно я выпущу «ядро»… нестыковка только в их предводителе: его я вроде убить должен? Если верить Доктору… Но, может и так получится? Без убийства?
Я напряжённо думал и молчал, глядя на Фрею, на темное личико, на горящие нетерпением глаза. Она варварка, что же делать с ней?
Она поняла мои сомнения - лицо ее совсем близко, прерывисто и жарко дыхание, я целую ее, на этот раз осознанно, пламенем горит ее синий взгляд, а рука тянется к пластине, гладит, и шепчут губы совсем без акцента:
- Если так надо, я готова, ведь ты спас меня, дал свободу, да и терять мне нечего…
Да, терять ей правда нечего. Варвары, ее же соплеменники готовы убить ее за отличный цвет глаз, а она так беззащитна,… так одинока,… и так нежна ее ладонь, что поворачивает мое лицо навстречу своему.. А дальше.. только хрупкая неумелая в любовных утехах фигурка, теплый рот и синие, подернутые дымкой страсти глаза…
Этой ночью мне снился Доктор - не человек, не богатырь, а белое, размытое пятно. Словно привидение оно возвышается надо мной и парит в воздухе легко и невесомо. «Оставь эту женщину!» - говорит он, а голос, словно ручеек по стеклу. – «Вернись и убей предводителя! Он твоя цель! Пластина потом, только вот пластина не на…»
Бережно и мягко Фрея треплет мое плечо:
- Вставай! Надо идти!
Рассеянно озираюсь по сторонам. Тот же лес, тусклые лучи света, пробивающиеся сквозь стволы деревьев, тот лес - да не тот, меньше неведомых зверушек, меньше и тише женское пение, и все больше оно похоже на привычные мне трели, привычных мне птиц. Солнце, с физиономией младенца, сладко позевывая пробуждается, но и оно словно потерто, очертания смыты, и деревья-великаны, шумят вполне себе обыденно.
Я гляжу на поломанные сухие сучья, на помятые вокруг костра кусты и кажется мне, что здесь кто-то ходил. Вопросительно гляжу на Фрею, что прижимается ко мне обнаженным, тщедушным тельцем и целует нежно в шею.
- Кто-то был здесь? – вопрос звучит жестко, неуместно ласкам Фреи и заставляет ее вздрогнуть. Она застывает и бледнеет.
Я злюсь:
- Кто? – синие глаза бегают, и вдруг наливаются слезами.
- Никого! Я просто ходиль… дрова, я просто не поняль твой вопрос… - опять этот жуткий акцент!
- Ты собирала дрова?
Фрея испуганно кивает:
- Фрея замерз! – а очи ее печальные и полные слез, и я чувствую себя подозрительным глупцом.
Целую мокрое лицо, глажу по спутанным волосам:
- Прости!
Не сразу, но встали и оделись. Зябко и сыро в лесу, пахнет мхом и трухлявым деревом, но теплеет, весна побеждает, и набухли уж почки. И душа у меня, несмотря на все перипетии и загадки, поет от чувств к обворожительной, хотя и своеобразной дикарке. Да и природа вокруг поет, и все больше мне кажется, что изменяется эта загадочная реальность, все меньше и меньше в лесу чудес, все больше обыденных звуков и существ.
Вот, комары кусают, звонко пища над ухом, стучит где-то дятел, а яркий диск солнца совсем растерял человеческие очертания, оно проглядывает сквозь кроны совсем не воинственных деревьев - такое нежное и многообещающее. И в отличии от нашего путешествия с Доктором, лес и не думает задерживать нас, а наоборот, будто расступается, расчищает дорогу, подталкивает вперед…. И мы идем, рука в руке, иногда целуясь, а иногда и больше, перепрыгиваем зеленеющие овраги, выискиваем тропки, идем к башне…
Фрея ведет меня, и ни разу не пришло мне в голову спросить, откуда она и кто ее родители. Кто ее племя, и если варвары хотят убить ее, почему не сделали этого раньше, учитывая их нюх и шестое чувство? Как дожила она до этого дня? И почему так уверенно ведет меня по дремучему лесу и звериными тропами к башне, словно проделывала этот путь сотни раз? Нет, я опьянен, и в моей голове ни единого вопроса, ни единой мыслишки, только бабочки - синие, как глаза Фреи.
Мы и не ели, и не пили почти, только путь, только одна цель, и у Фреи еще больше заинтересованности, чем у меня. К вечеру этого дня, мир вокруг совсем растерял свои чудеса и чудесных обитателей своих, пели нам птицы как птицы, ветер дул как ветер, и небо над головами как небо - голубое, с прозрачными рассеянными облачками-перьями. Только вот солнце - потеряв лик, оно потускнело, посерело, будто подцепило какую-то хворь,... солнце стало гаснуть…
За две оставшиеся ночи, и за три оставшихся дня, много раз я слышал подозрительный треск сухих сучьев за спиной, шелест, будто кто-то продирается через кусты - уже не чудовищные осьминоги-кусты, а кусты как кусты.
Да иногда, в темноте ночи – ночи как ночи, только почему-то безлунной и беззвездной, весенней, остывающей после теплого дня - тени, мелькают страшными очертаниями, скачут в ритуальном танце вокруг костра, и пропадая за стволами, растворяются в тумане. И только хрупкая фигурка под шкурой, теплый рот и жаркий взгляд остаются. И близостью лишают сомнений и страхов, заставляют презирать себя за подозрительность и стряхивать ощущение, будто нас преследуют и неотрывно наблюдают. Только Фрея живая, только она - друг, и к тому же, обязана мне жизнью, как и я ей. Мы повязаны, пылаем страстью друг к другу - так как же иначе?
Я успокаиваюсь, но ненадолго, и только лишь для того, чтобы вздрогнуть от шороха, треска, или почувствовать чей-то пристальный, воспаленный ожиданием взгляд...