(Из документальной повести об убийцах Михаила Булгакова)
Киршона теперь никто не знает. Но знают многие. Когда-то песенкой на приписываемые ему слова «Я спросил у ясеня» страшно надоедал всем Э. Рязанов, заладивший всякий новый год являться на экраны комедией «Ирония судьбы». Впрочем, то, что слова этой песенки принадлежат именно Киршону, дело спорное, но Рязанову очень захотелось чтобы было так. Он отобрал эти стихи у барда Никитина и отдал их Киршону. Видно, очень большую симпатию он, Рязанов, к нему, Киршону, имел. Между прочим, это название комедии «Ирония судьбы» очень подходит и к самой драме жизни того персонажа, о котором будет этот рассказ.
Целая когорта наглых и самозванных людей (а может это и не люди вовсе были) явилась откуда-то на заре советского коммунизма. Они придумали каноны, они нашли способы, как заставить страну и всё, что в ней движется, жить по этим канонам. Они приделали к механизму повседневности чародейные и немилосердные рычаги, которыми успешно и управляли этой повседневностью, каждым её моментом и всякой частностью. Особенно нравилось им управлять творчеством, насаждать общую мысль. Рамки, в которых они освоились, были узкими, потому они очень пугались того, что было шире этих рамок — высоких мыслей, творческого размаха, оригинального дарования. Это было смерти подобно для них. И они имели некую, почти инфернальную силу, чтобы давить, губить, гробить то, что им угрожало. Впрочем, и мёртвым не давали мирно спать. Вызывали на свои шутовские суды Пушкина, сбрасывали его с корабля современности, срывали с него юнкерские погоны, не подозревая, конечно, что камер-юнкер должность гражданская и чиновничья, погон не предполагавшая.
Таким, ниоткуда взявшимся и был Владимир Киршон, человек сатанинской миссии.
Откуда же черпали эти киршоны свою неутомимость и броневую непробиваемую уверенность в собственном значении. «Киршон — это воплощение карьеризма в литературе. Полная убеждённость в своей гениальности и непогрешимости. Он мог держаться в искусстве только благодаря необычайно развитой энергии устраивать, пролезать на первые места, бить всех своим авторитетом, который им же искусственно и создавался», — вспоминал драматург Александр Афиногенов. То есть, всё это держалось на мании величия нелечимой последней стадии. Абсолютная ненормальность этих людей ясна стала бы, если бы какой-нибудь знающий своё дело психиатр взялся тогда обследовать многих действующих персонажей того сумасшедшего времени. Киршон и был таким больным ещё с юности. Уже с 1926-го года он страдает тяжёлой формой неврастении, сопровождаемой мучительной бессонницей. Если перелистать его историю болезни, можно узнать, что в этом году ему пришлось покинуть Москву и уехать на лечение в Кисловодск, где он родился и где продолжала жить его мать. Киршон панически боялся оставаться один, часто терял сознание, у него развилась тяжёлая подозрительность. То есть, это был параноик в чистом виде. А ведь Лев Толстой ещё говорил, что сумасшедшему легче добиваться своих целей. И именно потому, что у него нет нравственных тормозов. Из истории религиозных экзальтаций мы так же можем узнать, как безумцы с лёгкостью овладевали массой.
Откуда взялся тридцать седьмой год? Сталин, понятное дело, его организовал, напомнят мне. Но вот читаю я выпуск «Правды» за 14 апреля 1936-го года. Тут опубликовано первое коллективное воззвание группы писателей с требованием расстрела, правда, пока не своих коллег, а активистов «антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра». Первым среди подписантов значится В. Киршон. Запальный шнур тридцать седьмого года начал чреватое взрывом тление ведь и с этой его подписи. А через полтора-два года этим взрывом будет уничтожен он и сам. Но мы к этому пока ещё только идём.
Киршон пока в полной силе. Понаблюдаем за ним.
Вот метростроитель Лазарь Каганович с трибуны XVI-го съезда ВКП(б) 28 июня 1930 года прорабатывает философа Алексея Лосева за «Диалектику мифа». Цензор прошляпивший книгу, пытается оправдаться: «философ Лосев представляет оттенок философской мысли». Киршон кричит с первого ряда, обращаясь в президиум, где Сталин уже прочно занял своё место: «За такие оттенки надо ставить к стенке!».
Это двустишие, пожалуй, будет посильнее, чем «Я спросил у ясеня…». Во всяком случае, оно действеннее. Лосева к стенке тогда не поставили, но несколько лет лагерей ему было обеспечено. И именно его, это двустишие, надо бы запомнить нам из всего наследия Киршона. Именно оно составляет суть его внутреннего мира и корень творческих устремлений.
Но мы-то, собственно, составляем в некотором смысле биографию Михаила Булгакова, описание самого горького его времени. Киршон и тут на первом месте. Вот из тогдашней статьи в «Вечерней Москве»: «Отчетливо выявилось лицо классового врага. “Бег”, “Багровый остров” продемонстрировали наступление буржуазного крыла драматургии». И ещё в другом месте: «Если в деревне, кроме кулаков, имеются подкулачники, то в искусстве, кроме Булгаковых… имеются подбулгачники». Тут уж камень летит в огород Горького, Станиславского и Свидерского, руководившего Главискусством, в ведении которого вся театральная политика страны. И даже эти люди перед Киршоном пасовали. Всё потому, что в личных друзьях и покровителях Киршона был великий и ужасный Генрих Ягода, нарком внутренних дел СССР в ранге первого генерального комиссара государственной безопасности. Этот сверхгенеральский ранг был придуман специально для Ягоды.
Генрих Ягода пал 28 марта 1937 года. Как водится, потянулись ниточки, верёвочки и канатики, которыми связаны были с ним всякие бывшие крупные и рьяные прорабы коммунистической эры, передовики пролетарской идеологии, в момент ставшие «врагами народа». Животным чутьём угадал Киршон и свой конец. Написал Сталину письмо, в котором единственный раз описал непридуманную трагедию: «Я был слепцом… Товарищ Сталин, родной, помогите мне прозреть». Сталин не ответил ему в этот раз.
Весной 1938 года Киршон был арестован как участник заговора против руководителей Советского Союза. Ещё его обвинили в «барско-пренебрежительном отношении» к молодым драматургам и в финансовых махинациях на посту руководителя секции драматургов Союза писателей.
Простительно, пожалуй, что жена Булгакова, узнав об аресте людей, которые ещё недавно травили её мужа, торжествовала. Она записывает в своем дневнике: «В “Правде” одна статья за другой, в которой вверх тормашками летят один за другим… Отрадно думать, что есть все-таки Немезида». «Пришло возмездие: в газетах очень дурно о Киршоне». Дальше она записывает в дневнике, что Юрий Олеша, встретив на улице Булгакова, уговаривал его пойти на собрание московских драматургов, где «будут расправляться с Киршоном и там ждут заявления М. А.». Казалось бы, вот он наступил — нужный момент, но: «М. А. и не подумает выступать с таким заявлением и вообще не пойдёт. Ведь раздирать на части Киршона будут главным образом те, кто ещё несколько дней назад подхалимствовали перед ним, а М. А. не хотел в этом участвовать», — напишет дальше Елена Сергеевна. Так что Михаил Афанасьевич не собирался мстить своим преследователям. Хотя в «Списке врагов М. Булгакова по “Турбиным”», который составил сам писатель с участием опять же Елены Сергеевны, Киршон стоит вторым, после Леопольда Авербаха и перед Ричардом Пикелем. Единственное, чем увековечил его Булгаков, в чём выразил ясное своё к нему отношение, это упоминанием некоего драматурга Клинкера в «Записках покойника», которого жена Булгакова в списке прототипов и обозначила Киршоном. Клинкер — это такой кирпич, который производили тогда в Германии. Сверхпрочный, совершенный и идеальный, не поддающийся времени и износу кирпич. О Сологубе философ Василий Розанов тоже как-то сказал — «кирпич в сюртуке». Но это был кирпич другого времени, рыхлый и мягкотелый, не чета кирпичам большевистским.
И вот продолжение далеко не комической иронии в судьбе В. Киршона. Сидел он после ареста в одной камере с Ягодой. Киршону уготована была и тут привычная ему по свободной жизни роль. Он должен был доносить куда следует о последних днях и мыслях Ягоды. Печальны монологи этой непридуманной пьесы: «Ягода часто говорит о том, как хорошо было бы умереть до процесса. Речь идёт не о самоубийстве, а о болезни. Ягода убеждён, что он психически болен. Плачет он много раз в день, часто говорит, что задыхается, хочет кричать, вообще раскис и опустился позорно…».
Теперь, когда в читательское сознание прочно вросли каждая реплика и слово написанное, Булгаковым, многие ищут и находят, конечно, скрытые смыслы в каждом повороте его жизни, в каждом речевом обороте. Можно, к примеру, отыскать и то, что легко отнести к мистическому указанию на то именно окончание жизненной драмы Киршона, которую он выбрал для себя. Тот конец, который в романе «Мастер и Маргарита» уготован Булгаквым опять же для Иуды разве не похож на конец этого самого Киршона. Некто Афраний, ведающий тайной службой в ведомстве римского наместника в Иудее, вдруг говорит Понтию Пилату: «с юношей Иудой случится несчастье и мне его очень жаль». Это было сказано задолго до смертного случая с Киршоном, и в этом видят ещё одно мистическое указание, на которые так горазд оказался Михаил Афанасьевич. Само имя Афраний соотносят по созвучию с Аграновым, одним из вернейших сподвижников Ягоды, входивших в расстрельную тройку, поставившую точку в житейской драме В. Киршона. А о том, что жизнь Киршона в деталях совпадала с делами натурального Иуды из Кариота свидетельствует тот же комиссар Ягода. Вспоминая, как он «выманивал» Максима Горького из Италии в Советский Союз, Ягода, забыв, что нельзя разглашать имена секретных агентов, проговорился: «Я подвёл к Горькому писателей Авербаха, Киршона, Афиногенова. Это были мои люди, купленные денежными подачками, игравшие роль моих трубадуров не только у Горького, но и вообще в среде интеллигенции…».
Киршона расстреляли 28 июля 1938 года. Он не дожил и до тридцати шести. Дача в Переделкино, принадлежавшая ему, перешла к писателю Зазубрину, которого тоже вскоре расстреляли, а потом тут некоторое время жил Бабель — расстреляли и его. Потом жил Фадеев, застрелился сам. У дачи стала дурная слава. Нехорошая стала дача. После войны долгое время она стояла заброшенной, никто больше не хотел в ней жить. А потом и вовсе сгорела. Имя Киршона было под запретом, но продолжало приносить несчастья: в 1951 году сын его Юрий был арестован как «потенциальный мститель за отца» и осуждён на двадцать пять лет. О Киршоне совсем было забыли, а вспомнил и воскресил его Рязанов. Сколько его ни спрашивали, зачем это ему стало надо, он внятного ответа на этот вопрос так и не дал. Да ещё возрыдал о нём Д. Быков, унаследовавший от прежних киршонов «полную убеждённость в своей гениальности и непогрешимости» в той же нездоровой форме. О письмах Киршона Сталину, письмах, проникнутых единственным желанием спасти шкуру и продолжить службу паскуднейшим своим целям, Быков пишет: «письма эти проникнуты глубочайшей любовью и глубочайшей тоской, и читать их мучительно. Вот почему я думаю, что этого человека нужно вспоминать… с глубочайшей жалостью».