«Мона Лиза» не всегда признавалась шедевром. К середине 19-го века она была полузабыта. Новую жизнь ей подарил Теофиль Готье. Именно он упомянул о загадочной улыбке Джоконды. До него никто не видел в ней никакой загадки. Вазари называл улыбку «Моны Лизы» всего лишь «приятной». Подогрел интерес к картине и Жюль Верн, высказав мнение, что на ней изображена любовница Леонардо. Но настоящий интерес к картине вспыхнул в 1911 году, когда её украли из Лувра. Тогда это была новость номер один для всех газет, и картина стала известна поэтому миллионам людей.
Но это предисловие, а теперь вопрос. Что если задать искусственному интеллекту задачу улучшить картину Леонардо да Винчи «Мона Лиза»? Допустим, выдаст он на-гора сто вариантов. Допустим, авторитетная комиссия художников рассмотрит их и скажет, что один вариант безусловно лучше оригинала. Улыбка стала ещё теплее и ещё загадочней. Повесят ли эту картину в Лувре? Будут ли её восхвалять и плакать перед ней? Станет ли она новой иконой живописи, отодвинет ли в сторону шедевр Леонардо?
Мне кажется, общество разделится на равное количество сторонников, как первой, так и другой картины. И начнётся очередной «батл» остроконечников с тупоконечниками.
Что есть красота? Оскар Уайльд сказал: красота – в глазах смотрящего. Но есть ведь и общие каноны красоты. Мужчинам нравится – 90-60-90. Хотя Рубенс тут явно в стороне от мейнстрима.
14 февраля 1887 года газета «Le Temps» опубликовала коллективную петицию, озаглавленную «Протест против Башни господина Эйфеля». Среди подписантов было много деятелей французской культуры: Шарль Гуно, Ги де Мопассан, Александр Дюма-сын, Эмиль Золя и другие.
«Мы – писатели, художники, архитекторы, страстные почитатели до сих пор не тронутой красоты Парижа – именем попранного французского вкуса, именем нашей истории, всеми силами нашего негодования, протестуем против возведения в самом центре нашей столицы бессмысленной и ужасной Эйфелевой башни, которую злорадное общественное мнение, часто не чуждое здравого смысла и чувства справедливости, уже окрестило Вавилонской башней. Будет ли Париж теперь ассоциироваться с причудами и фантазиями машиностроителя, останется ли он безнадёжно уродлив и обесчещен? Чтобы в полной мере осознать, во что мы ввязались, достаточно представить себе этот головокружительной нелепости монумент. Эту гигантскую заводскую трубу, которая возвысится над Парижем всей свой варварской массой. Нотр-Дам, Сент-Шапель, Сен-Жак, Лувр, Триумфальная арка – все наши великие памятники окажутся жалкими карликами, утонут в этой дурманящей мечте. И ближайшие 20 лет мы будем жить, в городе – городе, в котором живут духи стольких гениев прошлого – омрачённом этим чернильным пятном, отвратительной тенью отвратительной вертикали этого железного болта».
Красота – понятие очень субъективное. Когда-то Эйфелева башня казалась Мопассану уродством. А теперь это символ Парижа, и без неё Париж уже не представляется. Как говорится, о вкусах не спорят. Всё течёт, всё меняется. Меняется и представление о красоте. Сверхразумные потомки наши уже не будут восхищаться Моцартом, Пушкиным, Леонардо да Винчи. У них будут свои каноны красоты. Боюсь, нам они не понравились бы так же, как не понравилась Эйфелева башня Мопассану.