По мотивам творчества И.Растеряева.
А также основаны на воспоминаниях
генералов Геннадия Трошева,
Константина Пуликовского,
и моих друзей,
Тех, кто сейчас на том и этом свете. .....
- Славик, брат"! – резкий окрик за спиной и я, как ужаленный, разворачиваюсь на пятках. Из головы тут же вылетает, куда я шёл и зачем – передо мной стоит "руки в брюки" Юрка! Юра Прищепной! В неизменной, выгоревшей болотно- белого цвета "камке", стриженый под "американского сержанта"или "площадкой". Сутулый. Худой как Скелет. Рот в улыбке до ушей, сверкает на солнце всеми тремя золотыми зубами. И, блин, свежий, словно мы расстались только вчера…
Мы крепко обнимаемся. Крепко так, как обнимаются настоящие друзья, после долгой разлуки.
- Юрка! Якарный Бабай! Ты!!!???
Мы сидим в парке на лавочке. В той самой, где когда то сбежав с уроков мы сидел с нашими девчонками. Он с Надькой, а я с Тосей из 8 б. Но сегодня беседка пуста, и мы сидим напротив друг друга.
- …А ты так и катаешься по войнам?
Я киваю и говорю "Нет".
- Катаюсь, но по другой войне. В МЧС ушел. Возраст уже не тот. Не то что трудно, но неудобно стало. Для нынешних солдат я уже почти что дед. У них командиры мне в сыновья годятся. Вот и норовят под зад подтолкнуть, когда на «броню» карабкался. Типа подстраховать дедулю. Не олень уже. Стыдно стать для них обузой. Да и уже войн таких нет… Вот и ушел. Сейчас бойцом в нашей пожарной части.
…Эх, видел бы ты сегодняшнюю экипировку! – вдруг соскакиваю я на "милитари стайлс" - Никакой самодеятельности! Помнишь, наши самопальные «разгрузки»? Теперь всё штатно! И «бронники» и «разгрузки» - всё отличного качества. Обувь нашу помнишь? Кто в чём ходил, кто в кирзе ещё советской, кто в кроссовках, кто в «берцах» покупных. Не армия, а банда махновцев. Теперь всё, как на картинках, в очках и флисе…
Юрка задумчиво смотрит на меня. Потом хмыкает:
- Славик, а не пофиг ли мне, как там теперь в армии? Я своё отслужил. Хорошо, наверное, что теперь не так, как у нас было. Только по боку мне всё это. Думаю сам понимаешь…
Я растерянно киваю. Действительно, чего меня понесло, не пойми куда? Не виделись столько лет и про «разгрузки», «берцы»…
- А как у тебя в личной жизни? – вдруг спрашивает он. – Ты тогда нам на Северном, такие стихи читал, классные про любовь. Ммм как-же дай вспомнить.. А, - "..и тут она своими серыми взглянула, сказала "Тося" и мой подчерк порвала, сама при этом покраснела, и отвернулась до какого то мужика.." Помню, у мня тогда слезы навернулись. Это же первая красавица из 8 "б".
…Я лихорадочно пытаюсь вспомнить, как у меня было тогда, когда мы в последний раз виделись. С той самой Тосей. Как я, опаленный войной, пришел на дембель, а мне известие -Тоси больше нет.. Потом, я конечно был женат. Потом снова развёлся. Потом… Это уже не важно.
- Да всё так же, один живу.
- Что, вот так прямо, совсем один? – Недоверчиво поднимает бровь он.
- Нет, ну, конечно, всякое бывает. Но в глобальном смысле - не женат.
- А чего так?
Я задумываюсь. Рассказывать всю историю подробно – времени надо много, да и не к месту. Зачем ему это? Лишняя, как говорится, информация. И я отшучиваюсь:
- Да, всё ждал царевну, а с ними, сам знаешь, не урожай. Всех большевики извели. А теперь зачем уже жениться? Полтинник давно разменял… - и я растерянно смотрю на него. Разговор о возрасте как-то сейчас совсем не к месту. И я с нарочитой бодростью в голосе почти рапортую, как на встрече с одноклассниками:
– …Нет. Правда! Всё хорошо! Сын с дочерью выросли. Двое внуков уже. Старший в школу осенью поёдёт. Живу для себя. Никуда уже не тороплюсь. Встречу нормальную женщину, глядишь, и склеится. Только сложно такую встретить, да и привык я уже один.
Ну сам посуди, братан.. Вот была одна у меня, недавно. Красавица, ноги от ушей растут.. Но тупая!! Она даже не знает что такое Пинк-флойд, кто такой Высоцкий. Короче говорить совсем не о чем.. Чика!
Он снова удивлённо поднимает бровь уголком - всё тем знакомым мне жестом.
- Кто?
- Извини, Юрка. Молодёжный сленг. Чика , это по нынешнему "не умная девушка" или "лохушка".
- Ааааа… - Протягивает он и скребёт пальцами щетину. Под ногтями я вижу ободки грязи, Указательный и средний всё так же скурены до желтизны. Видимо, это уже навсегда…
– Понятно. Не ценишь ты своего счастья! Вот когда запрут тебя в клетке одного, тогда и поймёшь, что баба - это друг человека. И что она значит в человеческой жизни. А вы тут выёживаетесь, выбираете. Эта вам не та, и та вам не эта. А потом только и останется, что вспоминать и думать, какой же я дурак был что упустил.
- Наверное, ты прав, Юрчик, - дипломатично киваю я, хотя его модель семейного счастья не вызывает у меня согласия, - мы тут вообще мало что ценим. Живём себе, года как костяшки на старых счётах слева направо перегоняем…
Юрчик шумно вздыхает.
- Уже почти четверть века прошло, Юрчик… - говорю я негромко. - Это мы столько не виделись… 24 года, если быть точным.
Меня так и тянет спросить его, как там у него, но я почему-то не решаюсь…
Лицо его мрачнеет. Он ещё сильнее сутулится. Молча достаёт из нагрудного кармана мятую желтую пачку сигарет "Интер", а из кармана штанов зажигалку «зипу» с черепом и костями, выгравированными на боковине, и на меня накатывает тёплая волна – «зипа» мой подарок! Это я подарил её Юрке на его день рождения, который мы отметили на следующий день после взятия Бамута. Точнее, день рождения был за три дня до этого, но в горах было не до него. А тут вспомнили. «Зипа» эта была мною куплена в каком-то ханкалинском ларьке и очень вовремя тогда оказалась в кармане…
Юрка перехватывает мой взгляд и улыбается, подбрасывает её на ладони:
- Твоя! Храню!
Характерным щелчком открывает, чиркает колёсиком о кремний и прикуривает от жёлтого, как у свечи, огонька. Глубоко затягивается и медленно, с наслаждением, выдыхает. Потом откидывается на спинку скамьи. Его лицо снова становится хмурым. Его так и звали в роте «Хмурым» за это выражение лица и вечную сутулость. Это для меня он был Юркой. Механик-водитель нашей бээмпешки, с которым мы вместе росли, вместе призывались и вместе, бок о бок воевали. Юрка всегда во мне признал авторитет, величал меня «Романтиком» и непрерывно засыпал вопросами "как мы будем когда вернемся", когда позволяла обстановка. Регулярно «забивал» лучшее место для ночлега, приносил еду себе и мне. Даже добыл где-то старую «сидушку» от какой-то машины, чтобы нам было удобнее ездить сверху на броне. Как то он странно ее тогда назвал. Кажется "Хобой". Сказал, что так у туристов зовут "поджопник". Видимо эту хитрость он подхватил в турклубе, куда ходил до армии. Помню, как за эту "хобу" на него даже обиделся наш комвзвода «Макс», у которого под задом был чёрный от грязи и масла обычный ватник…
- У меня тут вообще мало кто остался. Мать пять лет как преставилась. Мишка Волков, помнишь моего друга из соседнего района ? Я киваю, не очень уверенный, что в памяти моей именно он…
- Макс, наш комзвод, на второй Чеченской свою пулю поймал. Генерал Трошев. Помнишь его? Нормальный мужик был..Еще часто нашего парня вижу ..Гм, не помню как звали его. Духом называли. Но он давно уже в попах. В деревне под Томском, в церкви. Брюхо как у тебя отъел. Вижу его, когда меня поминает...
Он гасит сигарету о край стола и шумно вздыхает. Потом потягивается.
- Эх, как же хорошо! Воздух – просто мёд! Не ценят люди своё счастье. Всё, куда-то несутся, ловят удачу за хвост, поймают, а хвост-то рыбий… а счастье, вот оно – вздохни полной грудью! Почувствуй жизнь!
- Ага! После никотина! – подкалываю я его…
- Так после него особенно! – отбивает он подкол.
- …А ты книжку-то написал? – вдруг спрашивает Юрка. – Ты хотел книжку написать про войну. Написал?
И я хватаюсь за вопрос, как за соломинку.
- Да! И про роту нашу, в ней есть рассказы. Там, конечно, все совпадения случайны, а расхождения наоборот, -закономерны. Но всё узнаваемо…
- Ух, ты! Почитать бы!
- Так в Сети всё выложено, можно найти – почти на автомате говорю я, и тут же осекаюсь. В его краях интернета нет…
- Помнишь, твою историю, как ты чеченку беременную, прямо через боевиков провёз в госпиталь. Когда у нее схватки прямо в развалинах начались. А духи дорогу перерезали, и ты прямо на них с их флагом зеленым попер…
- Помню! – в глазах Юрки вспыхивают лукавые огоньки. – Думал от страха обосрусь. Либо на подъезде сожгут, либо, когда подъеду, голову отрежут. Но пропустили. Не звери были…
- Вот об этом есть рассказ, – довольно говорю я, – и про то, как у десантуры , у соседей, бабу украли…Ну журналистку, толи НТВ толи еще какой "бес-канал". Пьяная вечно в зюзю была.
- Ну, не украли, положим, а выкупили на пару дней за ящик прокисшего московского пива, – весело подхватывает Юрчик, - его в разбитом "военторге" нашли. Кисляк! Но дЕсанты не знали. Устроили с ними «ченч». Видел бы ты их рожи, когда мы через два дня её им обратно привезли. Но всё по-честному. Мы же не знали, что оно скисло…
- Так одно же попробовали?
- И что? Дух наш, потом в эту бутылку доссал до полной и пробку обжал.
Вот эту деталь я уже не знал…
- Сурово вы с ними…
- Да козлы они были. Мародерничали и беспределили. А нам за них от духов прилетало. Один у них был светлый человек – Наташка – широкой души женщина. Никому не отказывала.
-Может просто не помнила. Ты в курсе, что она потом какую то крутую премию за особо патриотичный репортаж получила?
-Да ну?!
- Да! Вот об этом всём моя книга.
- И вот так прямо, как было, и написал?
- Да! – с гордостью говорю я.
Юрка улыбается, гладя на меня.
- Когда вышла?
- Десять лет назад.
- Давно. А ещё?
Я смешался. Вопрос был под дых…
- Да как-то не срослось, - смутился я, - "в стол пишу". Деньги нужно зарабатывать. - И вспоминаю, что «в столе»лежат пяток рассказов, да пара начатых, но так и не дописанных повестей, ну и еще с десяток полузабытых черновиков стихов, - писательство сегодня не кормит…
- Мдя, не весело, – говорит Юрка, но в его голосе я не слышу участия, скорее разочарование, – стол не книжная полка, жизнь-то проходит…
В груди эклектической сваркой вспыхивает раздражение. Что мне ему объяснять? Что гонорар за книжку сегодня меньше, чем зарплата в Москве у узбека-дворника? И тот её каждый месяц получает, а книгу написать это полгода, минимум…
- Проходит… - соглашаюсь я, – такие нынче времена.
- Так, а живёшь-то для чего тогда? – неожиданно, почти хамски, в лоб, спрашивает Юрка. - Ты же ярый был, смелый! Помнишь, тогда под Бамутом рассказывал про то, как Россию олигархи захватили. Про то, что объединяться надо, что бороться надо против них. Я тогда тебя слушал и думал, вот, блин, умеет человек всё понятно и ясно по полочкам разложить. Кто за нас, кто против, и что делать? Я даже хотел, как вернусь, найти этих самых… Ну, как их… - он морщит лоб, пытаясь вспомнить, - в «Белом доме», в октябре которые сидели, националисты…
- Баркашовцы? – вспоминаю я.
- Вот-вот! Баркашовцы. Думал вступить. Из-за тебя, между прочим…
Я молчу. Мне нечего сказать. Баркашовцы теперь такое далёкое прошлое, что если бы Юрка не напомнил, я сам бы и не вспомнил…
- Нет, Юрчик, больше баркашовцев, и вступать больше некуда. Только в «Единую Россию», но это уже полный «зашквар»…
- Вот так прямо и «зашквар»? – хмыкает он. – И больше некуда вступать? Небогатый у вас выбор. А с олигархами как? Всех извели?
- Одних извели, другие выползли, – мрачно отвечаю я.
Юрка задумчиво трет щетину на подбородке.
- В общем, понятно… Россию ты так и не освободил. Не женился. Детей больше не родил. Книжки больше не пишешь. Одни сплошные «не». А я по-другому твою жизнь себе представлял. Детей с пяток...
Обида ожогом впивается в душу. Я не выдерживаю и зло, обижено цежу:
- Конечно! Всё я! Не освободил, не сделал, не спас, не написал. А с тебя-то какой спрос? С тебя спросу нет! Ты погиб в девяносто шестом. И на этом всё! Амба!
Я вижу, как лицо его мгновенно каменеет. Каменеет так страшно, что на глазах превращается в высеченный на могильном граните портрет. И я уже в ужасе ору:
- Неет! Юрка, брат, прости! Не уходи!!! Ты во всём прав! Ни хера я своею, подаренной жизнью, не смог толком распорядиться! Ничего толком не сделал. Просто прожил, бля, спустил годы в унитаз. Плыл по течению, как бревно…
Я закрываю лицо рукам, чувствуя едкую горечь под веками.
- Ну, ладно тебе! – слышу я вдруг знакомый голос. – Ты ещё зареви мне тут…
Я торопливо убираю ладони от лица. Юрка по-прежнему сидит напротив меня на изъеденным дождями лавке. Он смотрит на меня долго – долго и в глазах его нет ни печали, ни обиды.
- Я же не судить тебя пришёл. Меня просто отпустили. В отпуск. Часа на четыре. Вот о тебе и вспомнил. Интересно с тобой было, душевно. Романтик! Вот и захотелось увидеть, поболтать…
Я с удивлением смотрю на него.
- Вот прямо ко мне?
Он кивает.
- Прямо к тебе. Не к кому больше. Про мать я тебе сказал. А отец через два года после меня от «палёнки» рядом со мной улёгся. И больше никого. Ни жены, ни детей. Всё тоже царевну ждал. И дождался! В голову…
…Юрка погиб 10 августа. Его рота попала в засаду на площади за зданием Совмина, к которому смогла пробиться сквозь все заслоны боевиков. Пробилась и пошла на выручку окружённой пехоте, и сама попала в засаду. Его БМП подожгли первым же выстрелом «мухи». Юрка с пулемётом прикрывал отход. Но сам выйти из мешка не смог. Его тело нашли только через неделю…
Хотя через месяц благодаря Лебедю, и его Хасавюртовским соглашениям, нас духи выводили из Чечни..
И на меня снова накатывает волна стыда.
- Ты прости меня, Юрка. Жизнь я действительно прожил, не пойми как...
- Да хватит тебе! – обрывает он меня с раздражением. – Мне моралей "батюшки-Духа" по горло! Ещё ты тут будешь! Я не в сорок первом под Москвой лёг. А в центре Грозного. Того, который мы за два года в руины превратили. И не за Родину, за Сталина, а за три миллиона рублей в месяц ,то есть за пятьсот долларов Ельценских. К выборам. Помнишь? Потому, что ни работы, ни зарплаты в в нашем Новосибе не было. Так, что не надо! Никто мне ничего не должен. И я никому! И покаяние твое мне не надо. Ты же не за меня, а за себя живёшь. Думаешь, кто-то другой правильно живёт? Ты же не первый, с кем свиделся. Кто бухает по чёрному, кто бомжует, кто по тюрьмам пошёл. Такая вот теперь наша бешенная разведрота. Самые нормальные женились, детей завели и теперь льготами трясут, где надо и где не надо. Ветераны, блин... Дух, вон один за всех молится, ну, так это наш Дух…
Юрка, проводит рукой по "платформе" волос и пальцы его вдруг липко чернеют. Он поворачивает их к солнцу, и я вижу, что это алая кровь…
…Пуля снайпера попала Юрке в висок над правым ухом.
- Пора, - спокойно говорит он, - мне пора. Четыре часа уже прошло.
В отличие от меня легко встаёт.
Он с усмешкой смотрит на меня.
- Да, сорок четыре не двадцать…
- Это точно, – соглашаюсь я.
…В девяносто шестом нам обоим было по двадцать…
По железным крышам "хрущевки" начинает глухо барабанить дождь, набирая силу и, превращаясь в сизую ливневую пелену.
Он коротко обнимает меня, и под выцветшей «комуфляжкой» я чувствую крепкое, теплое тело. Потом он выходит под дождь, и струи тут же начинают жадно расчерчивать его светлую гимнастерку в серую косую линейку. Он делает пару шагов, потом неожиданно оборачивается:
- Знаешь, я за мужиков наших воевал. За девчонок наших, чтобы эти твари к ним не пришли… А деньги… Гамбита помнишь? Прапор наш. Ему мою зарплату отдали, чтобы матери отвёз. Так он ещё до Москвы её пропил. Деньги - херня!
Ну, бывай, Романтик! Увидимся!
Только не спрашивай когда, я и сам не знаю…Живи лучше!!
Я слышу, как крупные капли дождя глухо стучат по его плечам и где-то далеко-далеко верещит будильник моего нового смартфона..
Дух. Юрга.
Все совпадения случайны, а расхождения наоборот, закономерны.
2020