Екатерина Александровна Архарова, урожденная Римская-Корсакова (1755–1836), кавалерственная дама, одна из самых известных и влиятельных аристократок царствования Александра I. Историю ее жизни, в частности, рассказывали историки М.И. Пыляев и С.Н. Шубинский.
Жена Ивана Петровича Архарова, московского военного губернатора при Павле I. Император наградил его орденом Святого Александра Невского и пожаловал тысячу душ. А вскоре Иван Петрович Архаров вместе со своим братом Николаем, благодаря которому появилось понятие «архаровцы», впал в немилость, отставлен от всех должностей и сослан в тамбовское поместье. Александр I снял с братьев опалу. Иван Петрович Архаров поселился в Москве в своём доме на Пречистенке, в котором ныне размещается Дом ученых.
Широкое гостеприимство сделало дом Архарова одним из самых известных в старой столице, чему особенно способствовала его жена, Екатерина Александровна. Иван Петрович встречал своих посетителей с таким искренним радушием, что каждый из них мог считать себя самым желанным для него человеком.
Князь Вяземский вспоминал: «Архаров, последний бурграф московского барства и гостеприимства, сгоревших вместе с Москвой в 1812 году, имел своего рода угощение. Встречая почетных или любимейших гостей, говорил он: "Чем почтить мне дорогого гостя? Прикажи только, и я для тебя зажарю любую дочь мою"».
Он любил потешать своих приятелей разными прибаутками. Так как за обедом подавали пиво, предпочитаемое им другим напиткам, он, налив стакан, неизменно обращался к нему со следующим присловием:
— Пивушка!
— Ась, милушка?
— Покатись в мое горлышко.
— Изволь, мое солнышко.
Иван Петрович Архаров умер в 1815 году, а Екатерина Александровна, выдав замуж обеих своих дочерей, осталась жить с ними, проводя зиму в Петербурге, а лето в Павловске, чтобы быть ближе к вдовствующей императрице Марии Федоровне, оказывавшей ей особенное благоволение.
Архарова относилась с любовью и заботливостью ко всем своим родственникам, даже самым отдаленным, а с дочерьми не расставалась до самой смерти. Она постоянно заботилась о разумном согласовании доходов с природного щедростью. Долгов у нее никогда не было; напротив, в запасе всегда хранились деньги. Бюджет соблюдался строго, согласно званию и чину, но в обрез, без всяких прихотей и непредвиденностей. Все остававшееся шло на подарки и добрые дела. Порядок в доме был изумительный благодаря уму, твердости и расчетливости хозяйки. Как ее ни уговаривали, она не соглашалась увеличить ничтожный оброк, получаемый ею с крестьян.
— Оброк назначен, — отговаривалась она, — по воле покойного Ивана Петровича. Я его не изменю. После меня делайте, как знаете. С меня довольно! А пустых затей я заводить не намерена.
За стол у нее садились по старшинству. Кушанья были преимущественно русские, нехитрые и жирные, но в изобилии. За десертом Архарова сама наливала несколько рюмочек малаги и потчевала ими гостей и тех из домашних, которых хотела отличить. По окончании обеда Архарова поднималась, крестилась и кланялась на обе стороны, неизменно приговаривая: "Сыто, не сыто, а за обед почтите: чем Бог послал".
Когда выезжала она со двора, то провожал её целый штат домашних. Её выводила из горницы жившая у неё старая полковница, рядом шли две дворянки-сиротки, а после - старшая горничная и две младшие горничные. Калмык и морщинистый карапузик-карлик всегда вязали чулок. Перед шествием суетился дворецкий со взъерошенным хохлом, в белом жабо, округленным веером под белым галстуком. У кареты дожидались в треугольных уродливых шляпах два рослых ливрейных лакея. Карету Архаровой удивляла весь Петербург. На улицах, когда показывалась карета, прохожие останавливались с удивлением, весело улыбались или снимали шапки и набожно крестились, воображая, что едет прибывший из провинции архиерей.
Старушка приглашала знакомых к себе на обед тоже весьма оригинальным способом. Приедет в карете к дому и велит своему слуге Абраму вызвать хозяев или, в случае их отсутствия, прислугу.
—Скажи, что старуха Архарова сама заезжала спросить, что, дескать, вы старуху совсем забыли, а у нее завтра будут ботвинья со свежей рыбой и жареный гусь, начиненный яблоками. Так не пожалуют ли откушать?
Архарова всегда тепло и с участием относилась к родне, которая была многочисленна. Случалось, что к ней неожиданно являлся из захолустья какой-нибудь помещик и объяснял, что он приходится троюродным племянником покойному Ивану Петровичу.
— Да, да, —шептала старуха, — ты нам родня. Припоминаю и бабку твою, когда она была в девках. Они жили в Москве. Стало быть, мы свои. Чем могу тебе служить?
— А вот что, Екатерина Александровна, детки подросли. Воспитание в губернии, вы сами знаете, какое. Я столько наслышался о ваших милостях, что деток привез: авось, Бог поможет пристроить в казенное заведение.
— На казенный счет? — спрашивала Архарова.
— Конечно, хорошо бы. Урожаи стали уж очень плохи.
— Что ж, похлопотать можно. А там уж ты не беспокойся. Да вот что... приезжай-ка завтра откушать, не побрезгуй моей кулебякой... да деток с собой привози. Мы и познакомимся.
И на другой день помещик приезжал с детками, а через несколько дней детки уже назывались Сашей, Ваней, Катей, их журили или хвалили по-родственному, затем они рассовывались по разным воспитательным заведениям, и помещик уезжал восвояси, твердо уверенный, что Архарова будет наблюдать за его детьми. Он не ошибался. Мальчики обязывались являться к ней в воскресные и праздничные дни и в вакационное время, чтобы не дать им возможности избаловаться на воле. К своему добровольному попечительству Архарова относилась серьезно и заботливо и довольно часто делала визиты по учебным заведениям. Подъедет в рыдване к кадетскому корпусу и посылает лакея отыскать начальство. "Доложите, что старуха Архарова сама приехала и просит пожаловать к ее карете". Начальство тотчас является охотно и почтительно. Архарова сажает его в карету и начинает расспрашивать о родственнике или родственниках, об их успехах в науках, о поведении, здоровье и т.п. Затем призывались и родственники. Достойные награждались похвалой, виновные наказывались выговором или угрозой написать отцу или матери.
Само собой разумеется, что она соблюдала церковные правила, постилась по уставу, ездила в приходскую церковь, пока хватало сил. Вечерние службы совершались у нее на дому. Заутреня перед Светлым праздником справлялась особенно торжественно. Являлся престарелый духовник Архаровой отец Григорий с дьячком.
Облачившись, он обходил все комнаты с крестом. Во время службы не только все члены семейства, но и настоящие, и мнимые родственники, и все слуги обязывались находиться налицо. Подле хозяйки становился дворецкий, держа в руках блюдо с нагроможденными на него красными яйцами. Никто не был забыт при христосовании, даже вечно пьяный поваренок Ефим. Когда он лез целоваться с Архаровой, старуха его останавливала и, взглянув на него грозно, говорила:
— А ты всё пьянствуешь. Смотри, лоб забрею. В солдаты отдам. Дом срамишь. Побойся хоть Бога. Слышишь, что ли?
— Слушаю, — мычал Ефимка.
— То-то ж, — добавляла Архарова. — Так помни же... Христос воскрес.
И она три раза целовала лоснящуюся рожу Ефимки и вручала ему яичко. А Ефимка продолжал пьянствовать и никогда не был отдан в солдаты.
Так как Архарова и ее духовник, отец Григорий, были глухи, то однажды писателю графу В.А. Соллогубу невольно пришлось подслушать исповедь своей бабушки – его мать Софья Ивановна, была родной дочерью Архаровой.
— Грешна я, батюшка, — каялась старуха, — в том, что покушать люблю...
— И, матушка, ваше превосходительство, — возражал духовник, — в наши-то годы оно и извинительно.
— Еще каюсь, батюшка, что я иногда сержусь на людей, а и выбраню их порядком...
— Да как же не бранить-то их, — извинял снова отец Григорий. — Они ведь неряхи, пьяницы, негодяи... Нельзя же потакать им, в самом деле.
— В картишки люблю поиграть, батюшка.
— Лучше, чем злословить, — довершал отец Григорий.
Этим исповедь и кончалась. Других грехов у Архаровой не было.
Она умерла в 1836 году восьмидесяти четырех лет, оплакиваемая всеми, знавшими эту типичную представительницу отжившего барства, соединявшую в себе твердость характера, сознание собственного достоинства, неизменность в убеждениях и привычках, наивное добродушие и трогательную сердечность. Она очень страшилась смерти, а между тем скончалась с необыкновенным самообладанием. Когда она была уже при последнем издыхании, ей доложили, что ее желает видеть известная тогда богомолка Елизавета Михайловна Кологривова.
— Не надо... — отвечала умиравшая. — Она приехала учить меня, как надо умирать. Я и без нее сумею...