Эту вещь вот уж почти год, как я не могу опубликовать в эл. журналах. За то ли нечитабельность, то ли из-за боязни главредов стать нерукопожатыми у проукраински настроенных либералов. И я решил публиковать её у себя и по кусочкам.
Очередную статью о произведении Слаповского «Гений» (2016) мне пришлось начать с поисков, как были одеты зелёные человечки, бывшие на Донбассе по уверениям украинской стороны (в камуфляже с мелкими жёлтыми пятнами на ярко-зелёном фоне),
и не бывшие там по уверениям российской стороны (в камуфляже с крупными жёлтыми пятнами на бледно-зелёном фоне).
Пришлось этой нелитературоведческой работой заняться из-за такой вот ссылки в романе Слаповского, что такое зелёные человечки:
“Зелёными человечками, а также вежливыми людьми называли людей в военной форме без опознавательных знаков, которые действовали на территории Украины, обеспечивая процесс присоединения Крыма к России в 2014 году, а потом подготовку протестов и последующего вооружённого конфликта в Донецкой и Луганской областях”.
Это не слова персонажа, а автора, и автора антироссийского, грубо говоря.
А ещё мне хочется сделать политическое отступление.
В связи с заканчиванием очередной фазы капитализма и грядущей возможностью материального изобилия (работать будет преимущественно искусственный интеллект и роботы) говорят, что есть две тенденции политического устройства; фашистская и ей противоположная. Фашистская определяется как обеспечивающая контрастность материального потребления основной массы людей и верхушки (даже и при материальном изобилии). Она – для верхушки из индивидуалистов, ну и для вообще тяготеющих к индивидуализму. Если согласиться, что украинская культура с приходом практически к власти неонацистов, накренилась под влиянием деревни, то стала она культурой индивидуалистов, куркулей. И, можно сказать, культурой антисоветчиков и русофобов. И с нею весь привыкший к капитализму и к потребительски контрастному обществу мир. А противостоит этому миру российская ментальность, коллективизм и неконтрастное в материальном отношении общество. То есть раскалываемся на плохих и хороших, если очень общо.
И Слаповский, надо думать, тяготеет к плохим, а живёт среди хороших. И ему и хочется выразить себя, и «мама не велит». И что делать?
И он придумал, подумал я: он пойдёт по пути наибольшего сопротивления – притворится как бы Достоевским с его «Идиотом».
Достоевский русских любил чёрненькими.
«Но один у другого подглядел, в последние два дня, часы, серебряные, на бисерном желтом снурке, которых, видно, не знал у него прежде. Этот человек был не вор, был даже честный, и, по крестьянскому быту, совсем не бедный. Но ему до того понравились эти часы и до того соблазнили его, что он наконец не выдержал: взял нож и, когда приятель отвернулся, подошел к нему осторожно сзади, наметился, возвел глаза к небу, перекрестился и, проговорив про себя с горькою молитвой: "Господи, прости ради Христа!" - зарезал приятеля с одного раза, как барана, и вынул у него часы».
Достоевский считал русских, хоть и безнравственными сравнительно с западноевропейцами, но со Христом (а те – без Христа, мол). И потому более перспективными. И – без мистики, характерной просто христианству. Его князь Мышкин был как бы земной предтечей как бы второго пришествия Христа, наступления на планете христианского социализма. (Это было, думаю, у Достоевского в ранге подсознательного идеала благого для всех сверхбудущего, которое всё же уже и не совсем сверх, а, вроде, уже просто далёкое будущее.) Его князь Мышкин, да, пока несчастье принёс полюбившим его, а себя и вовсе погубил. Но это – ПОКА.
А Слаповскому – так мне представилось на 108 странице (из 507) – захотелось (от тайного русофобства) насчёт позитивной роли предтечи второго пришествия Христа (в виде князя Мышкина), - Слаповскому захотелось с Достоевским поспорить. И он вывел на страницы некого наивного идиота Евгения, который своим ви`дением людей насквозь приносит людям беду за бедой. – Вот такое предположение. (Я ж имею право предполагать? И ведь получится целый сюжет, когда я стану дальше читать, записывать по ходу чтения и сравнивать своё предположение с романной действительностью.)