Уважаемые товарищи потомки!Роясь в сегодняшнем окаменевшем г…,наших дней изучая потемки,вы, возможно, спросите и обо мне.Так бывает, нечасто, но все же бывает. Время выбрасывает великанов в нашу обыденную жизнь, как китов на берег. Приживаются ли они у нас на берегу, среди лилипутов и «среднего размера карликов»?Владимир Маяковский. У него были тысячи друзей — и ни одного близкого. Женщины его любили, но не задерживались рядом с ним. Уж слишком громоздок, громогласен, не вписывался в мелкую жизнь, в плохо обустроенный быт, с крысиным оскалом коммунальной действительности. Хорошо смотрелся на сцене, башней-маяком возвышался над толпами. А общаться, с кем он мог общаться так, чтобы во весь голос души? Кого мог любить всем своим огромным и страдающим сердцем?Выросший на юге, Маяковский привык запросто общаться с солнцем. А именно солнца ему в наших северных широтах и не хватало. Вот он и придумал себе разговоры на равных со «звездой, по имени Солнце», с солнцем русской поэзии Пушкиным. Отчего нет? Пушкин в поэзии был великаном — и Маяковский великаном. Вот они и встретились. Маяковский, правда, от нахальной юности своей, захотел даже скинуть Александра Сергеевича с парохода современности, но не справился, а потом проникся и полюбил.Можно ли так говорить о Пушкине? Без придыхания, без заискивания и закатывания глаз? Можно, если любишь как человека-поэта, а не как человека-памятник. «Я люблю вас, но живого, а не мумию», — признается Маяковский Пушкину. И тут же:Я дажеямбом подсюсюкнул,чтоб толькобытьприятней вам.«Пушкин наше всё», — произнес в 1859 году Аполлон Григорьев. Нет, такая фраза не для Маяковского. Ведь если кто-то один это ВСЁ — следовательно, остальные ничто! Всё — понятие всеобъемлющее. А вот «Пушкин — солнце нашей поэзии» (автор крылатой фразы В.Ф.Одоевский) — это понятно. Кто же не знает солнца, он — Маяковский тоже, если подумать, солнце. Нешто в поэзии для двух солнц места не найдется? У него у самого «В сто сорок солнц закат пылал». Вот он и идет пообщаться с Пушкиным:Александр Сергеевич,разрешите педставиться.Маяковский.Дайте руку!— вот так просто и ясно. Солнце с солнцем, гений с гением.У меня,да и у вас,в запасе вечность.В этом стихотворении Маяковский говорит о жизни, о смерти, о вечности:Мнепри жизнис вамисговориться б надо.Скоро воти яумруи буду нем.После смертинамстоять почти что рядом:вы на Пе,а яна эМ.Вот так откровенно — по-великански — встретились, побратались, и — скоро снова сойдутся в вечности.И со светилом, по имени Солнце, тоже встретились в строчках его стихов.Дача, где жил Маяковский, вернее, деревня, где он жил (Пушкино, Акулова гора, дача Румянцева, 27 верст по Ярославской жел. дор.) — не участок местности, а целый мир.Мир, в котором, если верить Маяковскому, присутствует особая дыра, вход в преисподнюю, куда каждый вечер уходит солнце. Коперник уже давно разъяснил, что Земля вращается вокруг Солнца, но у Маяковского свой мир, и законы в них свои — античные.Но если деревня у Акуловой горы — это мир, то кто в этом мире Маяковский? Не творец, не демиург — это понятно, сила, способная пошатнуть сами основы мироздания, как минимум заставить Солнце сойти с его орбиты.«И так однажды разозлясь, /что в страхе все поблекло, /в упор я крикнул солнцу: /«Слазь! /довольно шляться в пекло!»Маяковский говорит Солнцу — «слазь», так и хочется продолжить «теперь не ваша власть» — революционное, плакатное слово. Это революция в поэзии, революция в античном мире, где дерзкий титан вдруг останавливает колесницу Гефеста, дабы помериться с богом силой. Титаномахия!У титанов свои законы — Маяковский разозлился, и от этого все сразу поблекло в мире. А потом произошло то, что один раз уже описывал Пушкин: человек пригласил к себе в гости… у Александра Сергеевича статую, — у Маяковского — живое солнце!И как он при этом обращается к Солнцу?Я крикнул солнцу:«Дармоед!занежен в облака ты,а тут — не знай ни зим, ни лет,сиди, рисуй плакаты!»Я крикнул солнцу:«Погоди!послушай, златолобо,чем так,без дела заходить,ко мнена чай зашло бы!»Не менее дерзко обращается к статуе убитого им командора Дон Гуан:Я, командор, прошу тебя прийти /К твоей вдове, где завтра буду я,/И стать на стороже в дверях. Что? будешь?Да уж, не сравнить с разговором царевича Елисея с Солнцем в «Мертвой царевне»:«Свет наш солнышко! Ты ходишьКруглый год по небу, сводишьЗиму с теплою весной,Всех нас видишь под собой.Аль откажешь мне в ответе?Не видало ль где на светеТы царевны молодой?Я жених ей».Впрочем, находящийся вне закона Дон Гуан не имеет ничего общего с благородным царевичем Елисеем, зато солнце из стихотворения «Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче» имеет непосредственное отношение к мертвому командору, или, точнее, к вызову некой силы превосходящей собственную. Правда, и исход у двух встреч с потусторонней силой, разный. У Дон Гуана:Статуя: Брось ее,(о Донне Анне, которая падает в обморок. — Прим. Ю.А.) /Все кончено. Дрожишь ты, Дон Гуан.Дон Гуан: Я? Нет. Я звал тебя и рад, что вижу.И наконец у Маяковского:Что я наделал!Я погиб!Ко мне,по доброй воле,само,раскинув луч-шаги,шагает солнце в поле.И дальше:Гоню обратно я огнивпервые с сотворенья.Ты звал меня?Чаи гони,гони, поэт, варенье!»Слеза из глаз у самого —жара с ума сводила,но я ему —на самовар:«Ну что ж,садись, светило!»Маяковского ошибочно называют поэтом-атеистом, но здесь мы видим, что он говорит о сотворении мира «впервые с сотворенья», то есть он не материалист, а самый настоящий идеалист. Он глубоко верующий человек. Маяковский понимает и принимает, что мир зародился в помыслах и сознании Творца, а не в результате какого-то взрыва, как совершенно правильно отмечено современными остряками, «предположить, что Вселенная появилась в результате взрыва, приблизительно то же самое, что представить, что взрыв в библиотеке мог породить орфографический словарь». То есть Маяковский не атеист, а богоборец. Богоборец не может быть неверующим человеком, потому что он должен видеть, чувствовать и соприкасаться с тем, с кем вступает в схватку. Кстати, в стихотворении «Товарищу Нетте, пароходу и человеку», Владимир Владимирович употребляет и христианскую формулу:«За нее — на крест», — что опять же выдает его как человека, сознание которого насыщено религиозными образами, как кровь кислородом.На смерть Есенина Маяковский написал:Вы ушли,как говорится,в мир иной.Пустота...Летите,в звёзды врезываясь.Ни тебе аванса,ни пивной.Трезвость.Поэт провожает поэта в мир иной, не в могилу, за которой пустота, а именно в другой мир, в другую жизнь. Правда, тут же не без горечи замечает:Может,окажисьчернила в «Англетере»,вены резатьне было б причины.При жизни Есенина они не особо ладили, но теперь так и хочется повторить за Маяковским: «Чересчур страна моя поэтами нища».Пройдет время, и самого Маяковского не спасут ни чернила, ни бумага. А пока Владимир ищет и находит гигантов, титанов, с которыми он мог бы если не побороться, то хотя бы поговорить: Солнце, Пушкин, Ленин — Владимир Ильич никогда не принимал и не понимал Маяковского, но для поэта вождь мирового пролетариата был безусловным небожителем и титаном, по своему размеру не меньшим, чем он сам. В 1926-ом появляется стихотворение «Товарищу Нетте, пароходу и человеку».Я недаром вздрогнул.Не загробный вздор.В порт,горящий,как расплавленное лето,разворачивалсяи входилтоварищ “ТеодорНетте”.Это — он.Я узнаю его.В блюдечках — очках спасательных кругов.— Здравствуй, Нетте!Как я рад, что ты живойдымной жизнью труб,канатови крюков.Подойди сюда!Тебе не мелко?Когда-то, в предыдущей инкарнации, Маяковский знал Т.Я. Нетте как человека в круглых очках (у парохода это спасательные круги), и вот довелось приветствовать старого товарища в его новом воплощении в виде парохода. Это не гражданские, а религиозные стихи, правда, теперь Маяковский соприкасается уже с перевоплощениями индуизма.Теодор Янович Нетте служил дипкурьером Народного комиссариата иностранных дел СССР. Он погиб в 1926 году в Латвии, защищая дипломатическую почту.Засыпал к утру.Курокаж палец свел…Суньтеся —кому охота!Думал ли,что через год всеговстречусь яс тобою —с пароходом.Упоминание о взведенном курке наводит на мысль об уже скорой кончине самого Маяковского, он же продолжает жить и искать гигантов, к которым не пришлось бы нагибаться, чтобы поговорить, женщину, которая могла бы принять его «такого большого и такого ненужного.Поэт верит в загробный мир, в перевоплощения души, верит так глубоко, что разговаривает с пароходом, в котором часть бессмертной души его друга, запросто общается с творцом, и это неудивительно. Поэт не всегда может быть уверен, что его произведение дойдет до читателя. Тексты теряются, рукописи, что бы ни думал об этом Булгаков, прекрасно горят, и есть только один читатель, для того не нужны средства массовой информации, чтобы пробиться к нему. Этот читатель видит текст зарождающимся в сердце поэта, а потом воплощенным в жутких исчерканных и изорванных черновиках. Утративший веру поэт не способен писать.В школе я ненавидела Маяковского за стихи о советском паспорте, за поэму «Ленин», за лозунги, за «живее всех живых», за все гремящее, призывающее. За то, что заставляли учить, требовали «правильно» оценивать, восторгаться тем, что вызывало лишь оскомину, как это у Галины Вишневской: «Кричать ура, когда хочется кричать «караул!». Но при этом восторгалась «Хорошим отношением к лошадям». И вот прошли годы. Маяковский родился в 1893-м умер в 1930-м, 125 лет со дня рождения, 88 — со дня смерти.Товарищ жизнь,давайбыстрей протопаем,протопаемпо пятилеткедней остаток.— Что такое пятилетка? — спросила старшеклассница на вечере в школе, куда меня пригласили. А ведь, правда, Моисей водил свой народ 40 лет по пустыне, чтобы умерли все те, кто знал рабство. Сейчас народилось новое поколение людей, которое не знает, что такое «пятилетка», для кого слово «социализм» звучит почти так же, как футуризм, акмеизм, измы, измы...Нельзя причаститьсявеликому чувствупо имени —класс!— сегодняшние дети не понимают, о каком конкретно классе идет речь, но зато могут объяснить значение слова «причастие», и может быть, это как раз и хорошо.Когда исчезнет последний человек, понимающий значение всех этих в прошлом громких, а ныне проржавевших и обветшавших слов, когда исчезнет, нет, не значение, значение как раз можно посмотреть в словаре, а само содержание, наполнение, то, что эти слова означали в те далекие времена, тогда со стихов Владимира Маяковского опадет, наконец, последняя политическая шелуха, и люди увидят потрясающие по своему напору, лиричности, сложности построения стихи. Произойдет возрождение Маяковского, святое воскресение его поэзии, и тогда… В.Маяковского
Уважаемые товарищи потомки!
Роясь в сегодняшнем окаменевшем г…,
наших дней изучая потемки,
вы, возможно, спросите и обо мне.
Так бывает, нечасто, но все же бывает. Время выбрасывает великанов в нашу обыденную жизнь, как китов на берег. Приживаются ли они у нас на берегу, среди лилипутов и «среднего размера карликов»?
Владимир Маяковский. У него были тысячи друзей — и ни одного близкого. Женщины его любили, но не задерживались рядом с ним. Уж слишком громоздок, громогласен, не вписывался в мелкую жизнь, в плохо обустроенный быт, с крысиным оскалом коммунальной действительности. Хорошо смотрелся на сцене, башней-маяком возвышался над толпами. А общаться, с кем он мог общаться так, чтобы во весь голос души? Кого мог любить всем своим огромным и страдающим сердцем?
Выросший на юге, Маяковский привык запросто общаться с солнцем. А именно солнца ему в наших северных широтах и не хватало. Вот он и придумал себе разговоры на равных со «звездой, по имени Солнце», с солнцем русской поэзии Пушкиным. Отчего нет? Пушкин в поэзии был великаном — и Маяковский великаном. Вот они и встретились. Маяковский, правда, от нахальной юности своей, захотел даже скинуть Александра Сергеевича с парохода современности, но не справился, а потом проникся и полюбил.
Можно ли так говорить о Пушкине? Без придыхания, без заискивания и закатывания глаз? Можно, если любишь как человека-поэта, а не как человека-памятник. «Я люблю вас, но живого, а не мумию», — признается Маяковский Пушкину. И тут же:
Я даже
ямбом подсюсюкнул,
чтоб только
быть
приятней вам.
«Пушкин наше всё», — произнес в 1859 году Аполлон Григорьев. Нет, такая фраза не для Маяковского. Ведь если кто-то один это ВСЁ — следовательно, остальные ничто! Всё — понятие всеобъемлющее. А вот «Пушкин — солнце нашей поэзии» (автор крылатой фразы В.Ф.Одоевский) — это понятно. Кто же не знает солнца, он — Маяковский тоже, если подумать, солнце. Нешто в поэзии для двух солнц места не найдется? У него у самого «В сто сорок солнц закат пылал». Вот он и идет пообщаться с Пушкиным:
Александр Сергеевич,
разрешите педставиться.
Маяковский.
Дайте руку!
— вот так просто и ясно. Солнце с солнцем, гений с гением.
У меня,
да и у вас,
в запасе вечность.
В этом стихотворении Маяковский говорит о жизни, о смерти, о вечности:
Мне
при жизни
с вами
сговориться б надо.
Скоро вот
и я
умру
и буду нем.
После смерти
нам
стоять почти что рядом:
вы на Пе,
а я
на эМ.
Вот так откровенно — по-великански — встретились, побратались, и — скоро снова сойдутся в вечности.
И со светилом, по имени Солнце, тоже встретились в строчках его стихов.
Дача, где жил Маяковский, вернее, деревня, где он жил (Пушкино, Акулова гора, дача Румянцева, 27 верст по Ярославской жел. дор.) — не участок местности, а целый мир.
Мир, в котором, если верить Маяковскому, присутствует особая дыра, вход в преисподнюю, куда каждый вечер уходит солнце. Коперник уже давно разъяснил, что Земля вращается вокруг Солнца, но у Маяковского свой мир, и законы в них свои — античные.
Но если деревня у Акуловой горы — это мир, то кто в этом мире Маяковский? Не творец, не демиург — это понятно, сила, способная пошатнуть сами основы мироздания, как минимум заставить Солнце сойти с его орбиты.
«И так однажды разозлясь, /что в страхе все поблекло, /в упор я крикнул солнцу: /«Слазь! /довольно шляться в пекло!»
Маяковский говорит Солнцу — «слазь», так и хочется продолжить «теперь не ваша власть» — революционное, плакатное слово. Это революция в поэзии, революция в античном мире, где дерзкий титан вдруг останавливает колесницу Гефеста, дабы помериться с богом силой. Титаномахия!
У титанов свои законы — Маяковский разозлился, и от этого все сразу поблекло в мире. А потом произошло то, что один раз уже описывал Пушкин: человек пригласил к себе в гости… у Александра Сергеевича статую, — у Маяковского — живое солнце!
И как он при этом обращается к Солнцу?
Я крикнул солнцу:
«Дармоед!
занежен в облака ты,
а тут — не знай ни зим, ни лет,
сиди, рисуй плакаты!»
Я крикнул солнцу:
«Погоди!
послушай, златолобо,
чем так,
без дела заходить,
ко мне
на чай зашло бы!»
Не менее дерзко обращается к статуе убитого им командора Дон Гуан:
Я, командор, прошу тебя прийти /К твоей вдове, где завтра буду я,/И стать на стороже в дверях. Что? будешь?
Да уж, не сравнить с разговором царевича Елисея с Солнцем в «Мертвой царевне»:
«Свет наш солнышко! Ты ходишь
Круглый год по небу, сводишь
Зиму с теплою весной,
Всех нас видишь под собой.
Аль откажешь мне в ответе?
Не видало ль где на свете
Ты царевны молодой?
Я жених ей».
Впрочем, находящийся вне закона Дон Гуан не имеет ничего общего с благородным царевичем Елисеем, зато солнце из стихотворения «Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче» имеет непосредственное отношение к мертвому командору, или, точнее, к вызову некой силы превосходящей собственную. Правда, и исход у двух встреч с потусторонней силой, разный. У Дон Гуана:
Статуя: Брось ее,(о Донне Анне, которая падает в обморок. — Прим. Ю.А.) /Все кончено. Дрожишь ты, Дон Гуан.
Дон Гуан: Я? Нет. Я звал тебя и рад, что вижу.
И наконец у Маяковского:
Что я наделал!
Я погиб!
Ко мне,
по доброй воле,
само,
раскинув луч-шаги,
шагает солнце в поле.
И дальше:
Гоню обратно я огни
впервые с сотворенья.
Ты звал меня?
Чаи гони,
гони, поэт, варенье!»
Слеза из глаз у самого —
жара с ума сводила,
но я ему —
на самовар:
«Ну что ж,
садись, светило!»
Маяковского ошибочно называют поэтом-атеистом, но здесь мы видим, что он говорит о сотворении мира «впервые с сотворенья», то есть он не материалист, а самый настоящий идеалист. Он глубоко верующий человек. Маяковский понимает и принимает, что мир зародился в помыслах и сознании Творца, а не в результате какого-то взрыва, как совершенно правильно отмечено современными остряками, «предположить, что Вселенная появилась в результате взрыва, приблизительно то же самое, что представить, что взрыв в библиотеке мог породить орфографический словарь». То есть Маяковский не атеист, а богоборец. Богоборец не может быть неверующим человеком, потому что он должен видеть, чувствовать и соприкасаться с тем, с кем вступает в схватку. Кстати, в стихотворении «Товарищу Нетте, пароходу и человеку», Владимир Владимирович употребляет и христианскую формулу:
«За нее — на крест», — что опять же выдает его как человека, сознание которого насыщено религиозными образами, как кровь кислородом.
На смерть Есенина Маяковский написал:
Вы ушли,
как говорится,
в мир иной.
Пустота...
Летите,
в звёзды врезываясь.
Ни тебе аванса,
ни пивной.
Трезвость.
Поэт провожает поэта в мир иной, не в могилу, за которой пустота, а именно в другой мир, в другую жизнь. Правда, тут же не без горечи замечает:
Может,
окажись
чернила в «Англетере»,
вены резать
не было б причины.
При жизни Есенина они не особо ладили, но теперь так и хочется повторить за Маяковским: «Чересчур страна моя поэтами нища».
Пройдет время, и самого Маяковского не спасут ни чернила, ни бумага. А пока Владимир ищет и находит гигантов, титанов, с которыми он мог бы если не побороться, то хотя бы поговорить: Солнце, Пушкин, Ленин — Владимир Ильич никогда не принимал и не понимал Маяковского, но для поэта вождь мирового пролетариата был безусловным небожителем и титаном, по своему размеру не меньшим, чем он сам. В 1926-ом появляется стихотворение «Товарищу Нетте, пароходу и человеку».
Я недаром вздрогнул.
Не загробный вздор.
В порт,
горящий,
как расплавленное лето,
разворачивался
и входил
товарищ “Теодор
Нетте”.
Это — он.
Я узнаю его.
В блюдечках — очках спасательных кругов.
— Здравствуй, Нетте!
Как я рад, что ты живой
дымной жизнью труб,
канатов
и крюков.
Подойди сюда!
Тебе не мелко?
Когда-то, в предыдущей инкарнации, Маяковский знал Т.Я. Нетте как человека в круглых очках (у парохода это спасательные круги), и вот довелось приветствовать старого товарища в его новом воплощении в виде парохода. Это не гражданские, а религиозные стихи, правда, теперь Маяковский соприкасается уже с перевоплощениями индуизма.
Теодор Янович Нетте служил дипкурьером Народного комиссариата иностранных дел СССР. Он погиб в 1926 году в Латвии, защищая дипломатическую почту.
Засыпал к утру.
Курок
аж палец свел…
Суньтеся —
кому охота!
Думал ли,
что через год всего
встречусь я
с тобою —
с пароходом.
Упоминание о взведенном курке наводит на мысль об уже скорой кончине самого Маяковского, он же продолжает жить и искать гигантов, к которым не пришлось бы нагибаться, чтобы поговорить, женщину, которая могла бы принять его «такого большого и такого ненужного.
Поэт верит в загробный мир, в перевоплощения души, верит так глубоко, что разговаривает с пароходом, в котором часть бессмертной души его друга, запросто общается с творцом, и это неудивительно. Поэт не всегда может быть уверен, что его произведение дойдет до читателя. Тексты теряются, рукописи, что бы ни думал об этом Булгаков, прекрасно горят, и есть только один читатель, для того не нужны средства массовой информации, чтобы пробиться к нему. Этот читатель видит текст зарождающимся в сердце поэта, а потом воплощенным в жутких исчерканных и изорванных черновиках. Утративший веру поэт не способен писать.
В школе я ненавидела Маяковского за стихи о советском паспорте, за поэму «Ленин», за лозунги, за «живее всех живых», за все гремящее, призывающее. За то, что заставляли учить, требовали «правильно» оценивать, восторгаться тем, что вызывало лишь оскомину, как это у Галины Вишневской: «Кричать ура, когда хочется кричать «караул!». Но при этом восторгалась «Хорошим отношением к лошадям». И вот прошли годы. Маяковский родился в 1893-м умер в 1930-м, 125 лет со дня рождения, 88 — со дня смерти.
Товарищ жизнь,
давай
быстрей протопаем,
протопаем
по пятилетке
дней остаток.
— Что такое пятилетка? — спросила старшеклассница на вечере в школе, куда меня пригласили. А ведь, правда, Моисей водил свой народ 40 лет по пустыне, чтобы умерли все те, кто знал рабство. Сейчас народилось новое поколение людей, которое не знает, что такое «пятилетка», для кого слово «социализм» звучит почти так же, как футуризм, акмеизм, измы, измы...
Нельзя причаститься
великому чувству
по имени —
класс!
— сегодняшние дети не понимают, о каком конкретно классе идет речь, но зато могут объяснить значение слова «причастие», и может быть, это как раз и хорошо.
Когда исчезнет последний человек, понимающий значение всех этих в прошлом громких, а ныне проржавевших и обветшавших слов, когда исчезнет, нет, не значение, значение как раз можно посмотреть в словаре, а само содержание, наполнение, то, что эти слова означали в те далекие времена, тогда со стихов Владимира Маяковского опадет, наконец, последняя политическая шелуха, и люди увидят потрясающие по своему напору, лиричности, сложности построения стихи. Произойдет возрождение Маяковского, святое воскресение его поэзии, и тогда…