…Наступали холода.
…Анна оказалась в совершенно отчаянном положении. Она кружила по незнакомому городу, не имея возможности найти хоть какой-нибудь угол. Денег, похищенных из кабинета убитого доктора, вполне хватало, чтобы перезимовать, снимая где-нибудь жилье. Однако трусоватый обыватель ни за какие миллионы не соглашался впустить в свой дом особу, имеющую просто портретное сходство с известной «женщиной с косой». Едва заглянув под капюшон ее длинного просторного плаща, он впадал в ступор, не успевая даже сообразить: была ли та страшная просительница былью или чудовищной мистификацией. Она обходила дом за домом, но страшась одного только ее присутствия, хозяева «углов» безжалостно гнали, травили ее собаками, иногда даже били. Подвалы и чердаки обитаемых, а значит теплых зданий, были давно заняты и поделены между «семьями» местных бродяг, которые также опасаясь странного вида «новенькой», не охотно шли на контакт, не разрешали греться у своих костров и канализационных люков. Да Анна после одного памятного, едва не закончившегося для нее трагически, случая на подобном «общении» больше и не настаивала.
…Ей тогда удалось прибиться к одной то ли стайке, то ли шайке шаромыжников и, задабривая их дешевым, купленным «за встречу», пузырем, поселиться на кусочке теплой трубы «их» теплотрассы. Первые недели сожительства были почти мирными. А дальше раздраженное унылым и скучным однообразием своего существования «общество», чтобы немного погонять тоску и размяться, стало закатывать такие «концерты», что даже не жалостливая и не слабонервная Аннушка едва сдерживала колотившие все ее члены приступы животного страха. Она замирала полумертвая, не имея сил ни пикнуть, ни крикнуть в продолжении всего этого, леденящего кровь, действа. Найдя нехитрый повод выяснить с кем-нибудь из "пленных" или более слабых собратьев отношения, озлобленный сброд подступал к жертве, брал ее в кольцо, начинал пытать и «наказывать»; затем расчлененное тело многократно и по очереди перед этим «опущенного» несчастного запекали в углях, вялили, солили, варили, мариновали на шашлыки...
…Отказаться было невозможно. Они угрюмо смотрели, как она, беспрерывно сглатывая нервную тягучую слюну, таращилась своими косыми, вывороченными то ли от ужаса, то ли от голода глазами на кусочки сочного, нанизанного на веточку «деликатеса», ждали... Спасла положение «мамка» «семьи».
- Тю! Та вы чё?! Она ж не угрызёт! Чем она жевать-то будет?! Во, дураки! Нашли чем угощать! Вы ей бульончика дайте... На, Анна, держи кружку, да не обварись, аккуратней! Бульон страсть какой хороший, душистый... Попей. И сытно, и вкусно, и тепло. Я тебе тудысь и мозгов накрошила. Их и жевать не надо: они мягкие, сладкие... Поешь!
Злой блеск в глазах «общества» потух, сменился тупым бессмысленным равнодушием.
…Они чавкали, обсасывали пальцы и мелкие косточки забитого товарища и, наслаждаясь теплым, сытым покоем, добрели.
Анна, содрогаясь всем телом, поднесла кружку к губам...
- Вкусно? - Мамка, шамкая большим в страшных заедах ртом, дружелюбно подмигнула. - Можешь досолить, если хочешь. Я юшку не сильно присаливаю: каждый потом сам себе по вкусу, как хочет, солит.
Анна попила. Мамка уставилась на нее, ожидая благодарности.
- Ну?
- Вкусно... Спасибо.
- То-то. Ты, Анна, ежели курвой не сделаешься, с нами не пропадешь. Нас держись. Мы хорошие. Мужички у нас смирные, не драчливые, своих не обижают. Но и ты с нами по совести. Копейки не таи. Деньги, они что? Тьфу, и нет их. А товарищество оно многого стоит. Да и зима на носу. Куда от нас денешься? Мы шалашики поставим, так что выжить вполне можно... - Мамка вгрызлась в кусок еще кровившего, но уже мягкого месива, пожевала, подумала. - Конечно, раньше оно проще было. Народ не таким злобным и противным был, не закрывался. А сейчас? Почитай, ни одного подъезда открытого не осталось, даже подвалы, суки, заколотили, будто мы трубы те погрызем... Жлобный народец стал. Подавать отказывается. Стоишь, стоишь, бывало, и за день шиш, что выстоишь...
- А ей подают... - Заросший мхом и щетиной малый оторвался от своего куска, заблестел на Анну лихими глазами. - Много. Сам видел. Не успеет стать, а кружка уже полна. Ей и места выбирать не надо, деньга сама ее ищет...
Стая перестала жевать, уставилась в Анну. Живых денег никто из них давно не видел. Деньги на помойке не валялись. Перебиваясь сбором макулатуры, ветоши, бутылок и мелкими кражами стиранного с веревок белья, они завидовали профессиональным нищим, имеющим стабильную «копейку», как-то совершенно упустили из виду, не интересовались, а чем, собственно, живет и промышляет «новенькая».
- Ну, чё скажешь? - Старшой стал медленно, всем телом разворачиваться к Анне.
Зашевелились, оживая, остальные.
Аннушка трусливо передернула плечами, опустила кружку, зажала ее коленями. Она тряслась. Язык прилип к пересохшей гортани, одеревенел, не слушался.
- Ты чё молчишь, сука?!
Мамка, оскорбленная в своих самых лучших чувствах, заохала.
- Так вот оказывается... Вот ты, оказывается, как!!! А-а-а-а!!!
По местным понятиям поступок Анны, которая нищенствуя и имея доход, скрывала его от «семьи», вообще не имел названия, был страшным смертельным грехом.
- А ты, пидар, знал и молчал?! Ах ты гнус! - Старшой заходил желваками, тяжелым ударом сбил в грязь сидевшего на камешке товарища.
Тот завопил
- Ты чё?!, ты чё творишь, а?! Я чё ей, - брат, сторож?! Я не знал, я сам ничего не знал, увидел только, как она кружку ссыпала себе в торбу... Я чё скрываю?! Я как узнал... вот, сразу!
- Торба где?! - Старшой больше не обращал внимание на скулившего в грязи «семьянина», шагнул к Анне. - Где торба, падла?!
Аннушка, чувствуя слабость уже во всем теле, стала медленно подниматься. Ноги мелко дрожали, подкашивались. Старшой метался налитыми кровью глазами, отыскивая её суму. Аннушкин ридикюль лежал сзади, сбоку от камня, на котором она сидела. «Общество» загалдело, бросилось к заветному мешку. Сразу несколько человек вцепились в него, подняли над головой и, демонстрируя всем ее предательство и глубокую непорядочность, торжественно передали главарю. Тот нетерпеливо рванул хилые завязки.
- Ах, ты курва! Ах, ты! Ах, ты! Так вот, значит... - Он не находил слов, доставая узелок с деньгами.
- Ты посмотри, посмотри еще! - Мамка, расстроенная до слез таким крысятничеством, дрожала от негодования.
…Конверт с долларами вогнал в ступор всю компанию. Разинув рты, они тупо таращились на это никогда ими невиданное богатство, потом стали приходить в себя, громко, взахлеб решать, что с нею делать. Первое и вполне естественное желание «пустить ее на фарш» оказалось в силу объективных причин невыполнимым: усохшая ее плоть мало подходила «для котлет». Словно впервые увидев и осознав этот факт, члены шайки стали с интересом разглядывать этот, с некоторых пор живущий с ними рядом, феномен. Длинный, очень худой и желтый, постоянно подкашливающий малый вдруг удивленно оглянулся на остальных.
- Братцы, а ведь она не мёртвая... Ей-богу, не мёртвая! Как это вообще у нее получается, а?! Вот у нас, нормальных людей, на костях есть мясо, мы и ходим... А она? Тут же кости и только шкура... А где же... это... гм… ну, там… сердце?
Главарь машинально приложил руку к груди, послушал свое сердце. Остальные, озадаченные вопросом, также потянулись к своим ребрам, прислушались к глухим ритмическим толчкам. Они, ощущая в себе жизнь, то и дело поглядывали на стоящую перед ними мумию, не веря, что и она живая. Длинный, вдохновленный всеобщим вниманием, продолжал.
- А еще она дышит... А, чтобы человек мог дышать, у него в груди должным быть легкие... Я знаю.
Все громко и часто задышали.
- А где у нее всё это помещается? Пупок и тот к спине прирос. А кишки?.. Гадит она как?!
Все зашумели, зашевелились. У съеденного только что товарища было и мясо и внутренности. У Анны, по-видимому, не было ничего. Точнее, мышц не было вовсе. А вот внутренности?..
Решение пришло мгновенно.
Вполне угадывая его по тяжелым свинцовым взглядам, Анна попятилась, издала пронзительный душераздирающий вопль.
…Она не различала лиц - только глаза. Маленькие жуткие, они горели сейчас неестественно-холодным, почти фосфорическим светом. Отраженные в них яркие кустики жарко пылавшего костра трепетали во весь зрачок, делая лица бомжей до невозможности похожими на восставших из гробов кровавых мертвецов, волков-оборотней, собравшихся на пустыре на свой шабаш.
Оцепенев от ужаса, Анна стала слабеть, приседать к земле. Что-то теплое полилось по ватным и непослушным ногам и, судорожно согнув их в коленях, боясь пошевелиться, она так и застыла на раскоряченных, словно больные хромосомы, конечностях.
…Им нужен был ничтожный сигнал, чтобы броситься и растерзать ее жалкое тело, но опережая его буквально на мгновение, близкий визг тормозов мгновенно отрезвил одичавшую компанию.
- Шухер, братцы! Шухер!!! Менты!
Бичи, как тушканчики, прыгая по горам мусора, понеслись в темноту, оставляя за собой недоеденный труп товарища.
Анна, еще не понимая, что спаслась, поковыляла в сторону от костра и вдруг рухнула в высокий жухлый бурьян, потеряла сознание.
...Дежурный наряд обследовал окрестности, вызвал бригаду криминалистов.
…Она лежала буквально в нескольких метрах от страшного места, но никому из работавших сейчас здесь оперативников даже в голову не пришло, что под валявшейся в репейнике бурой и грязной тряпкой мог таиться человек.
...Собрав в мешок останки съеденного бродягами неизвестного, правоохранители уехали, только на несколько минут опережая громкий стон возвращавшейся к жизни Аннушки.
…Она бежала из этого страшного города в ту же ночь. Бежала по шпалам, пешком…
* * *
...Теперь она боялась выходить в людные места просить подаяние и, сторонясь местной бездомной «общественности», скрывалась в густых зарослях придорожных кустов и посадок, выползала из своего убежища только по ночам.
…Эта помойка понравилась ей сразу. Эта была очень богатая помойка. Ей повезло с самого начала. Едва сунув руку в контейнер, она вытащила большой мешок с костями. Хозяйка, видимо, была не очень экономна и, обдирая на студень с косточек мясо, делала это не аккуратно, оставляя небольшие его клочки и суставчики. Порывшись в пакетах, Аннушка нашла еще половину яичка, кусочек вполне съедобного и не жесткого хлеба, пару килек и несколько еще пахнущих свежими консервами банок. Все это она унесла с собой в свой «штаб», вполне прилично поужинала. Ей было надо немного, и добытых за раз продуктов вполне хватало на целый день.
…Теперь она не торопилась, не набрасывалась сразу на протухшие, слизкие, вываленные в грязном пуху перепачканные куски. Сосредоточенно и серьезно перебирала она выброшенные пакеты, с сознанием дела осматривала, обнюхивала содержимое каждого из них. Когда-то, еще в той, первой, своей жизни, будучи и обеспеченной и не голодной, она и сама не жадничала, не тряслась над каждой коркой, выбрасывала неиспорченную, а просто приевшуюся еду, даже не подозревая, что кому-то она будет и в радость, и кстати... За неделю обитания на этой «точке» Анна уже научилась узнавать выброшенные кульки, заранее зная, чего от каждого из них можно ожидать. Она, например, больше не рылась в крепко завязанных тонких и дешевых узлах. Люди, выбрасывавшие их, по всему заметно, были не богаты и все, что можно было съесть, съедали и вылизывали сами. Газетные свертки Аннушка игнорировала вовсе, - если у человека не было денег на мусорный кулек, откуда он возьмет средства, чтобы кормить еще и бомжей... Предмет ее поисков составляли черные пузатые плотные пакеты. Хозяева этих мешков - люди солидные, знающие толк в кухне, любили хорошо покушать. Вымакивая хлебушком еще влажные банки, обсасывая крупные хребты и головы больших рыбин, Анна узнавала знакомые деликатесы, собирала недоеденные кусочки в «чистый» кулечек, уносила с собой...
…Она вполне освоилась, приспособилась, и если бы не студеные, уже с заморозками ночи, вполне прилично могла бы существовать.
Ее идиллия закончилась скоро.
…Анна привычно рылась на своей помойке, по-хозяйски сортируя выброшенный хлам. Зима наступала. Утепляя сооруженное в заброшенном карьере свое гнездо, она стаскивала в него подобранное тряпье, запасалась «провизией» и дровами. Не думая о будущем, о том, как, в сущности, мало ей осталось, но повинуясь инстинкту, когда живой думает о живом, хлопотала, старалась по возможности добросовестно запастись необходимым на самые морозные и лютые дни. В свободные от работы часы она раскладывала на солнышке, сушила найденные корки, охраняла их от назойливых ворон и собак. Оглядываясь на становившееся день ото дня все уютнее свое лежбище, прикидывая собранный «неприкосновенный запас», она удовлетворенно хмыкала — перезимовать можно будет вполне прилично.
…Она так увлеклась, что не сразу заметила накрывшую ее громадную длинную тень. Тень только минуту разглядывала шуршащую в баке, почти с ногами утонувшую там ее фигурку, а потом, зверея, повела вывороченными белками глаз на собранные и упакованные, готовые к выносу кульки с «добром», подкралась ближе.
Аннушка заметила чужака только когда он, закрывая бледный лунный свет, навис над ней, мешая работать. Она вздрогнула, втянула голову в плечи, стала сползать с контейнера.
Здоровенный детина, «настоящий хозяин» помойки, как раз сегодня решил, наконец, выяснить, кто разоряет некогда богатую, а теперь подозрительно быстро оскудевающую его «кормушку». Потеряв от негодования дар речи, он схватил Анну за шиворот, оторвал от земли и, раскрутив слабое, почти невесомое ее тело, швырнул так, что оно, метнувшись высоко в воздух, полетело прочь, как легкая растрепанная вертушка.
От неминуемой гибели ее спасли громадные кучи листвы, темными торосами маячившие по другую сторону дороги. Она спикировала вниз, взрыхлила эти еще мягкие, не успевшие слежаться, залежи, зарылась в них.
...Анна шевельнула рукой, затем ногой и, убеждаясь, что жива и даже невредима, осторожно поднялась, съехала с кучи.
...Детина опустился на корточки перед ее узлами, уже развязал один из них, с жадностью поедал собранные отбросы. Задохнувшись от обиды и горя, от мысли о предстоящей холодной и голодной зиме, от того, что ее все пинают, гонят, мучают, от совершенно бесправного даже здесь, на помойке, своего положения, Аннушка заплакала и... взбунтовалась. Она не отрываясь смотрела, как обидчик лез своей лапой в торбу, «черпал» свежие, аппетитно пахнущие кусочки, облизывался, урчал от удовольствия. Еще не имея никаких мыслей и плана, она, пришибленная своим новым несчастьем, своим разорением, молча пошла вперед.
...Детина услышал слабые шаги, оглянулся, застыл с круглыми от невиданного зрелища глазами: прямо к нему медленно и осторожно подкрадывалась... смерть. Она не сводила с него блестящих злорадных глаз и, заметив, что он уже увидел ее, подняла готовые схватить его костлявые руки. Тонкие костяшки пальцев уже сложились в хищный, как у стервятника, жест, нацелились, примерились к его горлу. Верзила упал на копчик, медленно попятился. Он уперся спиной в контейнер, замер, не имея сил оторваться от жуткого, с черным, вместо рта, провалом, неестественного лица. «Косая» приближалась. Он успел еще что-то прохрипеть, когда смерть склонилась над ним и вдруг сделала резкое движение, выбросила вперед к его носу руки, рявкнула что было сил
- Ххх-о-о-о!!!
Детина дернулся, обмяк.
Аннушка постояла над поверженным врагом, злорадно сплюнула, отвернулась к мешкам.
* * *
… Перезимовать спокойно ей не удалось.
Вернувшись однажды с помойки, она обнаружила, что ее уютное теплое гнездо занято другим бомжем, который в борьбе за выживание не боялся ни ее, ни самого сатаны.
...Она плакала горько, больно, но так и не сумев ничего поделать с подлым «квартирантом», побрела прочь...
(продолжение следует...)