…Он не был сволочным и подлым, но вспоминая умершую свою жену, тяжело краснел, стыдился, понимая как был по отношению к ней нечестен…
…Когда умер его последний брат, Катюша только родила Тимошку. Печально смотрела она на мужа, не зная как и чем утешить. Она перехватила его тяжелый, будто свинцом налитый взгляд и совершенно правильно угадала его.
- Не кручинься, Гришенька. Бог милостив, не оставит. Молиться только надо. А еще сходил бы ты на Золотую горку. Люди брехать не будут - настоящий, говорят, старец, божий человек... Может, что и подскажет...
… Золотая горка была местом заветным и муторным. Без особой нужды туда не ходили и, при случае, обходили десятой дорогой. Даже травы там были особенными - ядовитыми. Кроме змей жил там всего один человек: местный то ли ведун, то ли колдун, то ли юродивый. Отшельник был не злым и, если верить молве, безотказным. Вот только странно как-то помогал... Он редко одаривал целебным варевом, но словно видел душу пришедшего за помощью человека насквозь, безошибочно угадывал его беду. Но излечиваться страдалец должен был сам. Если желал. А желающих, как ни странно, было немного... Такова уж природа человеческая...
* * *
…Золотой горки он достиг к полудню.
...Дедок сидел на толстом сухом, отполированном многими сидельцами бревне и, подставив горячему солнцу длинную и узкую, как у ящерки, спинку, дремал. Он открыл глаза только когда Григорий уже взошел в его лагерь и, потоптавшись, не громко кашлянул. Глаза у старика были очень светлыми, почти прозрачными, но живыми, любопытными и добрыми. Они не выразили удивления, а только радость, будто всю жизнь ждали именно его, Григория, и, дождавшись, светились сейчас тихой радостью.
- Здравствуй, дедушка...
- Здравствуй, страдалец...
Григорий улыбнулся.
- Так уж и страдалец. Почем знаешь, я может, случайно забрел, заблудился.
Дед заулыбался, закивал, соглашаясь.
- Ну да... ну да... Я и говорю, конечно, заблудился... Сюда, Гришенька, только заблудшие и приходят...
Епифанцев вздрогнул, покрутил, изумляясь, головой.
- Здоров ты, дед! Ты, оказывается, и по имени меня знаешь! Чудеса да и только...
- Да какие же тут чудеса, мил человек?! Родню твою я, почитай, всю здесь перевидал. А вы уж больно похожи. Как под копирку с себя батька вас настрогал...
- А-а-а.... - Григорий даже разочаровался, что «чудо» открывалось так просто. - Так ты, небось, знаешь и зачем я пришел?..
- Знаю, Гришенька, знаю. Сюда все за одним и тем же приходят. Тебе волшебная палочка нужна, слово заветное, али камень, что алхимики "философским" называют, чтобы, значит, с их помощью все свои проблемы в одночасье решить, беды поразгонять, пустую породу в золото превратить...
Дед замолчал, ласково уставился на смутившегося Григория.
- Прав я, али нет?
- А, говорят, ты многим помог. Значит, имеешь все-таки эту "палочку" или слово, ежели мы все за одним и тем же сюда приходим...
Дед засмеялся.
- Хитер! Ишь как перекрутил! Верно, иным и помогаю. И слово заветное знаю...
Григорий вскинулся и уже без улыбки с жадным нетерпением уставился в сухонькое и острое, как лисья мордочка, лицо. Дедок взгляда не отвел, ласково и грустно продолжал рассматривать могучую фигуру гостя.
- Зачем люди мучают себя так?.. Не пойму. Зачем лукавят? Что хочешь услышать от меня, Гриша?! Слово заветное? А разве не знаешь его? Разве сам своего горя причину не ведаешь?! И сюда ты пришел не за советом, а за чудом: дескать, покумекает старик, заговор какой нашепчет, лягушечку с травкой сварит - и вот оно, готовое-то средство! Разлить по тарелкам осталось... Не то, не так, Гриша... Но твоя беда не безнадежна - потому, как пришел ты. Сюда приходят, когда изменить что-то в жизни своей хотят. И великое это дело - этот первый шаг. Да только понятия люди не имеют, что их жизнь - это их жизнь(!), и только они одни в ней - хозяева. Никто не сможет им помочь, ежели они сами не захотят что-либо для себя сделать. Но... Лукавое племя! Изменить хотят, жить хотят!, а... палец об палец не ударят, чтобы помочь себе. Вот и бродят по тайге, по стране, по миру, ищут чудеса, ищут чудотворцев, согласных за деньги сделать за них эту работу. Ты думаешь, Гриша, я осуждаю?! Нет, брат, не сужу. Жалею их, болею за них, понимаю - великий это труд, великая это битва за себя! Самый тяжелый, скажу тебе, труд, самая тяжелая из всех битв. Не каждому по силам бороться с собою за себя...
- Ты не то говоришь, дедушка. У меня другое горе. Не за себя пришел я просить.
- Разве?! - Старик изумленно вскинул белесые брови.
- Ты говорил родня моя к тебе наведывалась... Так ведь нет боле никого. Все сошли. А ты говоришь о какой-то "с самим собой" борьбе. Целая фамилия сгинула - и стар, и мал. Это что-то вне нас. Рок.
- Зачем юлишь, Гриша?! Какой рок?! Всякий рок внутри нас сидит, о том и речь веду. И не делай вид, что не понимаешь меня...
- Дети мрут...
- Чужие, что ли, дети?..
- Наши, родные...
- Твоя, значит, плоть... Тогда о чем спрашиваешь?! Не знаешь что ли, что до седьмого колена...
- Они-то в чем виноваты?! Я грешен, меня казни...
- А тебя и казнят. Смерть ребенка... Разве есть мука большая за эту?..
- Не пойму я...
- Потому что гордый и подлый.
- Не обижай меня, дед. Я никого не предал, не подставил и чужого не отнял.
Старик грустно покачал головой.
- Не вечер еще, Гриша. Ой, не вечер...
- Загадками говоришь, старик. Ты мне прямо скажи, что делать надобно?!
- А тебе хоть прямо, хоть загадками, - не услышишь ты. Ежели душа твоя собственное сердце слушать не хочет, разве чужим речам внимать она станет?.. Жаден ты и подл, Гришенька. Вот он твой рок. Глубоко в тебе эта зараза сидит и расстаться с нею ты не желаешь. Сродники твои тоже жадны до беспрельности были. А земля таких не любит и не носит. А дети?.. Дурное дерево никогда не даст доброго плода. Таких плодов никто не кушает - гниль одна...
Григорий помертвел. Тимоша с Танюшкой живыми картинками встали перед глазами. Это они-то гнилые плоды, которых земля носить не желает?!
- Ты, дед, того... говори да не заговаривайся... Детей не трожь.
- Любишь, значит, детишек?.. - Старик ласково глянул на вспотевшего, едва владевшего собой от гнева гостя.
- А тебе это в диковинку, что ли?!
- Да нет, отчего... Я хоть своих и не имею, но младенчиков люблю. Да только не верю я тебе, мил человек. Нет, не верю.
Григорий, наливаясь тихой к дедку ненавистью, заходил желваками.
- Что детей своих люблю, не веришь?!!
- Что любишь ты их больше ворованного своего золота...
Не ожидавший ничего подобного, Григорий отшатнулся как от удара, обмяк, глубоко вздохнул, боясь теперь смотреть на старца. Тот, не торжествуя, не упиваясь своей над ним победой, с великим состраданием, уставился ему в лоб. Они молчали.
- А золота я не крал... - Гриша, наконец, пришел в себя, опустил голову.
- Тогда отчего стыдишься? Зачем по тайге его прячешь?
- Ну ты, дед, даешь! Да что же я, в самом деле, в карман, что ли, чужой залез, али ограбил кого?! Красть - это когда чужое, тебе не принадлежащее, берешь! А я сам, своим трудом, вот этими руками это золото добывал! Понимаешь, дед, добывал, а не грабил, не убивал за него!
- Преступник, когда «на дело» идет, и это самое «дело» свое обделывает, тоже трудится. Ему ведь чужие кошельки с неба не падают... Он их добывает, Гришенька. И иногда поболе любого труженика потеет...
Григорий окончательно растерялся, ошалело смотрел на старца.
- Тайга не чужой карман, не чужой кошелек!
- А чей, Гриша?! - Старик ласково, с сожалением, как мать на не разумное дитя, смотрел на гостя.
- Она... она ничья!
- Такого не бывает. Бог дал людям землю и все что на ней и в ней для всех, а ты забрал всё сам.
- Не всё! Тайга огромная! Пусть идут, пусть роют!
- Ты разрешаешь... Хозяин, значит...
- Ты что ко мне привязался?! Чего ты хочешь от меня, дед?!
- Я?! Я ничего. Я ничего от тебя не хочу, Гриша! Это не я, это ты ко мне пришел. И не просто так пришел, а с болью, с горем... Но только понять не можешь, что все беды твои в те же и гнездятся. И не на пустом, не на голом, заметь, парень, месте они себе гнезда вьют. Три столпа, которые и поддерживают все человеческие несчастья, простые названия имеют. Это гордыня, жадность и зависть. Зачем хитрить, зачем лукавить?.. Кого обмануть, Гриша хочешь?! Ты как на ладони, насквозь тебя вижу. Детей, жену своих любишь, об них боишься? Правильно боишься - теперь ведь твой черед по счетам платить пришел... А платить не хочется. Вот и пришел ты ко мне за помощью, чтобы, значит, не ты, а я эту плату за тебя внес. Нельзя сидеть на двух стульях одновременно, Гриша! Нельзя служить двум господам сразу. Нельзя молиться двум «богам»! Ибо Бог один. Всё остальное - от лукавого. Тебе, сынок, предстоит сделать непростой выбор, и я тебе не завидую. Золото крепко держит. И блеск его страшен. Он застит глаза и души, не оставляя там ничего святого...
- Ты хочешь, чтобы я вернул золото?! Да ты хоть знаешь сколько его?!
Старик молчал. Григорий, совершенно убитый такой постановкой вопроса, необходимостью сделать невозможный выбор, хотел еще что-то сказать, объяснить, привести новые доводы и аргументы в защиту своего права на добытые сокровища, когда замер, напоровшись на странный взгляд старца. Григорий похолодел. В глазах старика не было ничего угрожающего, они были мягкими, добрыми, но словно не от мира сего, словно старик сумел заглянуть сквозь время в его, Григория, будущее и, подглядев какое-то невероятно печальное там событие, светились теперь невысказанной щемящей грустью и сожалением.
Григорий взорвался.
- Ну, хватит! И не смотри на меня так! Рано ты меня хоронить собрался! Я в эти ваши поповские штучки не верю! Ты прав, старик, Бог создал тайгу и всё в ней для людей. Но ведь я тоже человек! Я взял свою долю, понимаешь, свою! Если бы это было ни так, я не добыл бы, не нашел в ней ничего! Но если мне сопутствовала удача, значит, Бог так рассудил, это Он мне ее послал!
- Для всех... через тебя...
- Тогда почему со мной никто не делится?!
- Потому что не понимают, не верят, как ты...
Григорий обхватил голову руками, закачался.
- Ну, почему, почему все так?! Ты говоришь о подлости... А разве это не подлость, когда один работает, рвет жилы, а другой - стоит с ложкой и ждет, когда тот закончит?!
- Кто не работает, тот не ест...
- Вот! Вот! Видишь, ты сам же себе противоречишь, старик! Я работал, я это заработал! Понимаешь?! Это мой хлеб!
- А ты разве голоден?..
- Не передергивай. У меня дети. Я должен заботиться о них. Даже в Библии об этом записано: кто не заботится о своей семье и близких, тот - проклятый человек, это прямая дорога в ад.
- А ты, значит, заботишься, закапывая ненужный вам кусок под каждой сосной, чтобы другой, голодный, не нашел, не попользовался...
- Это жизнь...
- …которую каждый из вас, людей, для себя придумал.
- Я не нарушил ни одной заповеди.
- Не юродствуй. Ты преступил их все.
Григорий затряс головой, закачался, не находя слов.
Старик поднялся, отвел потухший взгляд.
- Иди домой...
- Нет, сядь! Сядь, старик! Мы не договорили. Последнее слово. Ты думаешь, я не способен на поступок?! Ты думаешь: я - падаль, жук, тварь дрожащая, которая на более, чем насекомое, не способен?! Да отдам!, отдам я вам золото! Все до грамма отдам! Берите! Грабьте! Жрите! Пиршествуйте!!!
Старик стоял, опираясь на веточку, смотрел на едва не рыдавшего Григория долгим жалеющим взглядом.
- Не плачь. Оставь. Не нужно... не нужно отдавать золота, Гриша.
Григорий замер, утер рукавом мокрое от слез лицо, всмотрелся в старца, не веря услышанному.
- Ты же... ты же сам только что сказал...
- Я говорил не о золоте, а о душе. Даже если ты не утаишь ни грамма, отдашь все до последней песчинки, нет для тебя в том никакой пользы. Не так отдают...
Григорий побагровел, стал медленно подниматься.
- Ты глумишься надо мной, дед?! Так я, что же, еще и просить должен, чтобы вы золото мое взяли?!
- И не просто просить, Гриша, а как об огромной для себя милости, - с поклоном и благодарностью...
Григорий еще минуту тупо вглядывался в старца, в его светлые, умиленные от такой мысли глаза и, все еще не веря, что тот не шутит, не разыгрывает его, пытался и не мог представить себе такой картины: вот он достает из схрона свои пудовые мешки, плетется в главную контору прииска или милицию, плачет, умоляет принять их, будто там кто-то отказывается...
Приступ гомерического хохота свалил Григория с бревна и он, катаясь у ног смиренно стоявшего перед ним старика, зашелся в истерике.
- Те... те.. тебе бы, дед... в КВНе выступать... Твой номер был бы самым убойным, поверь. Спасибо. Развеселил. Давно так душа не смеялась...
Дедок улыбнулся.
- Это хорошо. Значит, жива еще душа-то. Значит, в груди у тебя не самородок, который ни любви, ни боли, ни жалости не имёт...
Григорий опять помрачнел.
- Врешь, старик! Мне и больно, и тошно. Потому и пришел. Но только это любовь моя во мне плачет, а не корысть...
- Нет, сынок. Не любовь за близких сердце тебе рвет, а мешки с золотом, которые отдать надо...
Безвольно опустив голову, Григорий больше не огрызался. Наконец, он собрался с силами, запрокинул к небу заплаканное лицо.
- Распял ты меня, дед. Неужели тебе нечего мне больше сказать?! Разве так уж я плох?!
- А разве тебе есть чем гордиться?..
* * *
..Катюша с тревогой и надеждой вгляделась в мужа. Григорий поморщился.
- Брехня все. Дедок не сволочной, правда, оказался, но полоумный. Зря сходил...
Катя вздохнула, отвернулась, ничего больше не спросила.
...Лукавил Григорий.
Свидание на Золотой горке словно заноза саднило в груди. Мысли о старце, о золоте, о наступившей теперь его «очереди» не оставляли ни на минуту, мучили, причиняя невыносимую, неслыханную боль. Он не мог ни есть, ни спать. Как загнанный зверь, бродил он по тайге, искал и не мог найти себе места, где бы его жуткая кровившая рана не так болела. Иногда он «советовался» со своим золотом и, развязав мешки, сидел над ними, не имея сил оторваться... Золото завораживало. Оно, как магнит, притягивало, казалось, не только взгляд, но и душу. Забившись в глухой угол, в чащу, куда не заглядывало даже солнце, он валился на пружинистую ото мха землю и кричал...
Он не кривил душой, когда говорил, что способен отдать сокровища, умалчивая лишь о том, что никогда не сумел бы ни забыть, ни простить этого своим родным...
(продолжение следует...)