Начало ЗДЕСЬ
Внезапно налетевший порыв ветра качнуть желтый фонарь над головой и хлестнул по лицу князя краем вышитой занавеси.
Янь-гоу вздрогнул и открыл глаза. Ему показалось, что прошло всего несколько мгновений, но беседка успела измениться.
Фонари сияли ярче новогоднего фейерверка, и красные иероглифы на них были словно выведены кровью. Только сейчас князь обратил внимание, что эти изящные линии складываются в защитные надписи-амулеты.
Он стремительно повернулся к девушке и замер от ужаса.
Красавица продолжала безмятежно улыбаться, словно не было ни ветра, ни волн на озере. Покачивались-позвякивали подвески, дрожали под пальцами струны и тонкие нити черного тумана оплетали их, словно живые змейки.
— Кто ты?
Девушка не ответила. Лишь в уголках губ затаились хищные тени. Пальцы быстрее запорхали по струнам, мелодия стала быстрой-быстрой, как стук испуганного сердца.
Повинуясь движениям изящной руки, туман шевельнулся и, скользнув по грифу, вытянулся в тонкие, живые нити. Они помедлили немного, сплетаясь и расплетаясь, а потом стали удлиняться. Вот они коснулись пола, вот замерли, словно прислушиваясь, и медленно двинулись в сторону князя. Он вдруг с отчетливым ужасом осознал, что не в силах пошевелиться: мелодия заставила оцепенеть, спутала по рукам и ногам надежнее красной веревки палача.
Янь-гоу закричал бы, но у него не получилось. Звук заклокотал в горле, но наружу вырвался только беззвучный хрип.
Все, что оставалось князю – это смотреть на извивающиеся туманные струны, которые, повинуясь мелодии, оплели сначала ступни, поднялись выше, связали колени, опутали грудь и, проткнув плотную парчу праздничных одежд, проникли под кожу.
Красавица продолжала играть, как будто ничего не происходило. Струны запульсировали в такт мелодии, и с каждой нотой краски жизни покидали лицо Янь-гоу. Его черты заострились, кожа посерела, истончилась, а потом и вовсе обтянула кости черепа, как мокрая рисовая бумага.
Вскоре на подушке лежала иссушенная мумия. Её похожие на птичьи лапы пальцы еще сжимали крохотную чашечку для вина.
Последняя нота растворилась в воздухе. Девушка встала, аккуратно уложила пипу на стул и отступила на шаг, оглядываясь вокруг так, словно только сейчас увидела окружающий пейзаж. А потом подняла лицо к небу и широко улыбнулась полной луне, не замечая, что потускневший было огонь в фонариках вспыхнул с новой силой.
Найдя взглядом на противоположном берегу почти сливающуюся со стволом персикового дерева мужскую фигуру, девушка сложила руки в почтительном жесте и низко, почти коснувшись коленом пола, поклонилась.
И тут же за её спиной раздалось тихое треньканье – это лопнула струна. А следом за ней – вторая. По грифу пробежала трещина, раскалывая толстый слой лака, и нарисованные на пипе цветы пионов осыпались, словно настоящие.
Девушка смеялась, глядя, как разрушается её инструмент. И когда на стуле осталась груда мелких щепок, счастливо выдохнула:
– Наконец-то!
Переступив через останки князя, она направилась к мостику и замерла, не смея шагнуть на отполированные доски: девять изгибов преградили ей путь надежнее императорской стражи.
Вернувшись в беседку, девушка подошла к перилам, но отшатнулась: иероглифы на фонариках багрово светились, и там, куда попал их отблеск, на коже вздулись волдыри.
Девушка недовольно посмотрела на ожог и снова взглянула на берег. Мужчина исчез. А из хозяйского дома долетали звуки веселья. Услышав музыку, задорную, но лишенную всяческого изящества, девушка улыбнулась — пусть тот, кто привел её сюда, и принял меры, но не предусмотрел главного: ей, духу пипы, достаточно и звуков далекого эха.
Она прикрыла глаза, вслушиваясь в мелодию, вливаясь в круговерть четких нот. И закружилась в такт, скользя мягко и грациозно.
Шелковый шарф взлетал узкими крыльями ласточки, юбка вздымалась, подобно волнам, и вскоре вместе с танцовщицей по беседке кружил невесомый туман. Он окутывал девушку, проникал в складки платья, вплетался в сложную прическу слоистыми лентами… И силуэт становился все прозрачнее, словно размытая излишней влагой тушь на бумаге. А потом ветер качнул фонарики, срывая их с беседки. Пламя заскользило по шелковой ткани, лизнуло покрытое лаком дерево и взметнулось юбками призрачной танцовщицы.
***
Пожар заметили не сразу. А потом поднялась суматоха, слуги бегали по мостику с полными ведрами воды. И над всем этим шумом: над ревом огня, треском дерева, криками и шипением воды серебряными колокольчиками звенел неслышный людскому уху девичий смех.