24 декабря, суббота.
Это настоящая история. Происходит со мной прямо сейчас. Пишу как есть.
В России принято считать, что католическое Рождество для европейцев — это как Новый Год для русских. Руководствуясь этими стереотипами, я как-то привёз маму в Германию на «главный праздник в году».
Всё закрыто. Вообще ничего не работает, практически ни один магазин. И где нам, спрашивается, теперь покупать магнитики на холодильник?
Ну ладно, подождём. Хочется в сочельник прогуляться по улицам, посмотреть на красоту. Вышли вечером 24-го декабря в центр Штутгарта.
Идём по центральной улице. Кругом наркоманы, бомжи, проститутки. Все бухие в сопли. Вот это я понимаю, рождественское чудо.
Стало очевидно, что тут нам больше делать нечего. Я тогда просто взял машину и покатал маму по Италии, Швейцарии, Франции.
Я не праздную праздники. И раньше не обращал внимания на то, как их другие празднуют.
А Рождество тут проводят в кругу близких. На улице остаются только люмпенезированные слои, оказывается. Настоящий бомж-парад.
Тогда я просто думал, что Рождество у них — это как Новый Год у нас. В этом и была ошибка. Во всём виноват Дед Мороз. Чего это он к разным людям на такие разные праздники одинаково приходит?
А на Рождество нужно было идти не на улицы, а туда же, куда мы сами ходим (по идее) на наше Рождество — в церковь.
Но когда я привозил маму в Германию, она боялась заходить в церковь. Не чем было голову покрыть.
И многие мои знакомые девушки боятся заходить в церковь.
Да вообще, все мои русские гёрлфренды боялись заходить в церковь.
А знаешь почему?
Потому что почти у каждой девушки в России есть воспоминание о том, как она зашла в церковь и на неё набросилась злобная бабка. «Не та одежда! Не та обувь! Не тот головной убор! Не так стоишь! Не так ходишь! … Не так искренне любишь! … Не так моргаешь!»
Кричащая, брызжущая слюной страшная бабка — вот что многие девушки у нас вспоминают, когда думают о церкви.
Церковь — не для молодёжи. Церковь — для злых стариков. Такой имидж у нас, к сожалению. «Боятся, значит уважают».
А вот мой итальянский друг Антонио у себя на родине служил в церкви. Помогал священникам, проводил церковные собрания для подростков.
— Да какая разница, во что человек одет? Пусть хоть на каблуках приходят, хоть в мини-юбках, хоть в ростовом костюме динозавра. Они же пришли. Это главное. А если пришли, значит им нужна помощь. Зачем их ругать?
— У нас такая манера воспитания. Унижаешь, пугаешь человека, а он взамен должен начать делать то, что ты от него хочешь. Так должно работать. По идее. Знаешь, что такое бартер?
— И что, это работает?
— Работает. Девушки на каблуках больше не приходят в церковь. Вообще никогда не приходят. Даже без каблуков. Мужчины на каблуках тоже не приходят
— )))))
— А женщины у католиков должны голову покрывать в церкви?
— Желательно. Но не обязательно. Это старые традиции. А мы должны уметь общаться с молодежью. Разве ты можешь подростка хоть в чём-то убедить с помощью запретов? Они ведь только наоборот всё сделают
— Нужно быть гибкими. Думать на перёд. Стратегически. Просто запрещайте им любить людей
— Они, хоть и молодые, но не идиоты
— А как так получается, что ты будущий инженер и служишь в церкви?
— А что тут странного?
— Ну инженеры должны рационально мыслить. А если бы все кругом рационально мыслили, то сколько бы у нас верующих осталось?
— Это ты про истории с парнем на небе?
— Предположим
— Да молодёжь в них и так уже не верит. Это тоже старые традиции. Я и не говорю с ними про парня на небе. Я говорю о том, что нужно быть добрыми, нужно друг другу помогать и поддерживать
===
Улицы Германии в сочельник пустые. Тут нет ни ярмарки, ни распродажи. У нас городок небольшой, так что парада бомжей и наркоманов тоже нет. Просто пустота. Русский человек, для наглядности, может представить себе утро 1-го января.
Подхожу к церкви. Вообще никого. Тишина.
Открываю дверь — церковь битком. Люди стоят, слушают проповедь. Я тоже присоединился. По привычке снял шапку.
Все тут, и молодые и старые. Люди семьями пришли. Видел даже, что один ребёнок (лет 10) родителей своих за руку заводил в церковь.
Я плохо разбирал, о чем говорили в проповедях. Но точно уловил, что про беженцев тоже говорили. Говорили, что к нам нужно быть добрее. Что нужно относиться с пониманием.
Слово «обезьяны» на немецком я не услышал.
Пели, слушали. Сидели (кому места хватило), стояли. В какой-то момент по залу пошли дети с корзинкой. Собирают пожертвования.
А мне что-то так приятно стало от всего этого. И немного жалко. Я ведь в России никогда на Рождество в церковь и не зашёл даже. Может, у нас так же?
Когда в институте учился, заходил в церкви. Но ходил тогда в гриндерах, рваных джинсах, кожаной куртке в булавках и с ирокезом. Меня пару раз чуть ли не веником и с проклятиями прогоняли.
Ну а что я туда надевать-то должен? У меня нет другой одежды.
Да и сейчас я не то, чтобы сильно изменился. Разве что, теперь пальто вместо куртки и ирокеза нет. Иногда люди переходят на другую сторону дороги, когда меня видят. Даже в России.
Но из католической церкви меня никто никогда не прогонял.
Идут эти дети по залу, собирают деньги. Им кидают монетки.
У меня тоже монетки есть. И последний полтинник. Его как раз до конца месяца хватит, даже с лихвой.
А пускай самое большое пожертвование сегодня будет от беженца. Не сломаюсь, распечатаю неприкосновенный запас.
Отдал им свой полтос. В лагерь возвращался без денег, но счастливый.
Недалеко ото входа — трое. Тот арабский панк с ирокезом, мужик с хриплым голосом. Я их видел в комнате у Пабло. Это они там как-то ночью крики устроили. И сейчас с ними третий — мой оппонент.
— Эй, русский! Нужно поговорить!
Арабский панк хлопает моего оппонента по плечу: «Давай, мол, не ссы». Мой оппонент сжимает руку в кулак.