Здравствуйте, мои дорогие друзья. Сегодня, ну очень хочется высказаться. Прям распирает меня всего. А высказываться я буду о первой части «Трилогии желания» Теодора Драйзера «Финансист». Это очень сильная работа товарища Теодора, по-другому и не скажешь. Она сама по себе очень знаковая, ибо, во-первых, написана по реальной истории американского буржуя Чарльза Йеркса, а во-вторых, потому что показывает реалии тех времен и далёкой от нас «Новой Тюрьмы Народов» США.
Итак, XIX век, Филадельфия. В семье банковского дельца Генри Уортингтона Каупервуда рождается сын - Фрэнк Алджернон Каупервуд (книжный Чарльз Йеркс). Воспитание Фрэнка в семье банковского работника даёт свои плоды - уже с пелёнок тот начинает интересоваться финансовыми делами, чем в определённом смысле превосходит своих сверстников. Своё первое дело, Фрэнк проведёт в подростковом возрасте, проведя сделку по перекупке кофе (по дешёвке) и перепродаже (по дороже) местному мелкому лавочнику. Добытый вексель на продажу он ложит к отцу в банк, получая свой скромный доход (чем, очень и очень восхищается отец). Так Фрэнк и начинает потихоньку крутиться в мире денежных знаков, первоначально соблюдая осторожность в своих делах (стараясь даже не просрочить оплату банку, кроме всего одного раза) и потихоньку набирая опыт и связи. Так он устраивается в хлебно - комиссионное дело мелким служащим, потом начинает играть на фондовой бирже, изучая навыки получения сверхприбылей, спекулируя акциями. Сколотив небольшой капиталец, Фрэнк на неопределённое время завязывает с игрой на бирже и открывает свою собственную фирму. Параллельно с этим, он в 21 год успевает женится на вдове Лилиан и они заводят двоих детей. Жизнь потихоньку идёт своим чередом.
Однако, со временем аппетиты финансового заправилы растут, а желание стать полноценным рантье берут верх над рассудком. Фрэнк знакомится с казначеем города Стинером. Вместе они начинают проворачивать финансовую афёру - в казначействе города неформально существовало определённое правило для крупных заправил города и дельцов поменьше - можешь взять определённую сумму, но будь добр верни её обратно и с процентами в определённое число месяца. Таким образом, Фрэнк занимает у города без малого пятьсот тысяч долларов и начинает играть на бирже. Целью же Фрэнка (и в сговоре с ним Стинера) становится владение акциями конной железной дороги - серьёзного транспортного узла. Для расширения собственной фирмы, он решает занять ещё сто тысяч долларов у местного филадельфийского подрядчика Батлера (с ним он познакомился ранее). Постепенно, Фрэнк таким образом расширяет свои активы и попадает в поле зрения ещё двух крупных финансовых дельцов города - Молленхауэра и Симпсона. Те, в свою очередь, с самого начала разглядывают во Фрэнке конкурента.
Параллельно, Фрэнк тайно заводит роман с дочерью Батлера Эйлин. Они влюбляются друг в друга, и Каупервуд обещает на ней женится, как только закончит свои финансовые дела и разведётся с женой. Всё потихоньку идёт своим чередом, как вдруг в Чикаго происходит пожар, которые начинает одну за другим разорять фирмы и банки. Фрэнк попадает под это разорение. Пытаясь спасти своё положение, он мчиться к Стинеру, пытаясь взять у него взаймы из казначейства ещё денег для поддержки своих дел (пятьсот тысяч он ещё не вернул). Стинер колеблется и предлагает встретиться позже. Сам же он, понимая, что вся их афёра может вскрыться, отправляется к Молленхауэру(от которого крупно зависим) за советом, рассказывая про все свои дела с Фрэнком Каупервудом. Молленхауэр, понимая, что таким образом он сможет убить двух зайцев одним ударом (скинуть Каупервуда и получить дорогу), категорически запрещает давать Фрэнку ещё в долг. Стинер соглашается. В определённый момент, он не приходит на встречу к Каупервуду и тот понимает, что против него ополчился казначей. Примчавшись к Стинеру, Фрэнк узнаёт, что тот всё рассказал Молленхауэру. Никакими доводами Каупервуд не переубеждает казначея и уходит ни с чем.
Параллельно с этим Батлер получает анонимное письмо, в котором говорится, что Фрэнк спит с его дочерью Эйлин. В порыве гнева, старый подрядчик требует немедленного возмещения ста тысяч долларов с Каупервуда. Тот поспешно уезжает дальше искать средства для спасения, а Батлер пытается добиться правды от дочери, но Эйлин всё отрицает. Таким образом, у Фрэнка практически не остаётся друзей, кто бы ему помог, но растёт количество врагов (Молленхауэр, Симпсон, Батлер). В отчаянии, Каупервуд ещё раз приезжает к Стинеру, но опять получает отказ. Тогда он спускается к его помощнику Стайерсу и просит выписать ему чек на 75 тысяч долларов. Стайерс не распознаёт подвоха и выписывает чек. Полученные деньги Каупервуд отправляет в Джирардский банк для погашения кредита (да да, он и там денег набрал). В итоге, компанию Фрэнка объявляют банкротом.
По стране прокатывается волна разорений, а Филадельфией начинает интересоваться «Гражданская ассоциация помощи казначейству». Так, постепенно наружу всплывает история с махинациями Стинера и Каупервуда, которая перерастает в судебное дело. Казначея пытаются отмазать на определённое время (тот состоял в республиканской партии, а на носу были выборы). Козлом отпущения становится Фрэнк. Вдобавок, из-за ситуации с дочерью Каупервуда пытается засадить за решётку Батлер, напрягая все свои знакомства в политических кругах. (перед этим, он нанимает частных сыщиков, чтобы выяснить где встречаются Эйлин и Фрэнк).
Наступает день суда. Каупервуд нанимает адвоката Стеджера, который пытается давить на то, что подсудимый не знал о своём банкротстве и вдобавок скупал акции казначейства, пытаясь удержать их курс. Выманенный чек у Стайерса адвокат объяснял тем, что Каупервуд просто вернул те деньги, которые вложил в акции казначейства. Прокурор Шеннон давит на то, что Стинер очень плохо разбирался в финансовых делах ( и как его в казначейство допустили) и этим воспользовался подсудимый, при этом, скупив акции, Каупервуд не отправил их в амортизационный фонд, а обналиченный чек использовал для погашения кредита Джирардскому национальному банку. Выслушав прокурора и адвоката, присяжные приходят к выводу, что Фрэнк виновен. Дело переносят для оглашения приговора, а Каупервуда берут под стражу на пять дней.
Под стражей, благодаря деньгам, Каупервуд получает неплохие условия у шерифа Джесперса, чуть ли не собственную уютную камеру. Стеджер подаёт аппеляцию и платит залог и через пять дней Каупервуд оказывается на свободе до выяснения приговора. Его приговаривают к четырем годам лишения свободы. С ним же, приговаривают и Стинера к четырём годам. Так Фрэнк попадает в особую тюрьму, с исключительно одиночными камерами. Понемногу, Каупервуд осваивается на новом месте пребывания и выбивает себе у начальства тюрьмы различные поблажки.
Проходит время. Аппеляцию за аппеляцией отвергают, губернатор не оправдывает Фрэнка. Но случается неожиданное - умирает Батлер, главный противник Каупервуда. Спустя время, Фрэнка оправдывают, и он выходит на свободу. К тому моменту, к Каупервуду теряется всякий интерес общественности. Все забывают его махинации. Молленхауэр потихоньку сдаёт позиции другому капиталисту, Батлеры выходят из политических дел, довольствуясь небольшими акциями железной дороги. Фрэнк и Эйлин продолжают встречаться (с Симпсоном непомню что, да и чёрт с ним).
18 сентября 1873 года происходит ошеломляющая финансовая трагедия - крупнейшее кредитное учреждение Америки «Джей Кук и Ко» внезапно прекращает платежи. Связывается это с тем, что в фирму перестали вкладываться крупные европейские компании (сказывается, франко-прусская война, привет Эмилю Золя). Каупервуд схватывает на лету, что нужно срочно скупать акции и продавать их дешевле (через подставную фирму). Таким образом, он приумножает свои капиталы. Заканчивается тем, что Фрэнк и Эйлин уезжают на Запад, а Лилиан даёт Каупервуду развод.
Ну вот собственно и весь сюжет. Понятное дело, что я как всегда опустил некоторые детали. Прочитаете, сами узнаете, что к чему. Книга насыщена историческими событиями (гражданская война в США, пожар в Чикаго, Великая паника 1873). Оно, собственно, и понятно, книга писалась по реальной истории реального человека -Чарльза Йеркса. Пользуясь случаем, всем советую ознакомиться и с биографией оригинала, там есть что узнать.
Вообще, Драйзер очень точно передал дух финансового мира Америки (да и вообще любого мира). Фрэнк Каупервуд - ненасытный делец, который добивается всего, чего хочет, плюя и на мораль, и на интересы других. Что ему стоит взять лишние сотни тысяч долларов из казначейства? Какая разница, что это деньги города, деньги жителей Филадельфии, да вообще плевать. За всю книгу, он ни разу не раскаялся в содеянном, плевать ему на каких-то там людишек. Захотелось ему девчонку помоложе, плевать он хотел на свою жену, которая ему двух детей родила и всегда была рядом. Фрэнк Каупервуд - это главное зло книги, это капиталист, которому вечно мало и всё должно быть только его. Противостоит этому злу точно такое же зло - Молленхауэр (точно такой же Каупервуд, но более осторожный), Батлер (за свою дочь, любого сгноит в тюрьме. При этом, что-то там про религию рассуждает), Стинер (жадный чиновник на зарплате у капитала). Но и многие другие персонажи книги ничуть не лучше - Отец Каупервуда (единственное его сожаление, когда всплыла история его сына - что выгнали из банка), Эйлин Батлер (избалованная девка, которая не терпит отказа) и т.д. За всю историю, жалко мне было только Лилиан, бывшую жену Каупервуда. В книге есть целый диалог, где она очень точно характеризует Каупервуда.
Но, на этом не всё. Хотелось бы привести несколько абзацев, которые очень точно характеризуют ту общественную формацию, в которой происходит действие книги.
Абзац Первый: «Судья Уилбер Пейдерсон, тощий, как селедка, председательствовавший еще при слушании дела в следственной инстанции, когда присяжные решали вопрос о предании Каупервуда суду, был довольно любопытным типом. Внимание к себе он привлекал прежде всего своей необычной худобой и худосочием. Технику судебного дела и законы он знал хорошо, но понятия не имел о том, что знают мудрые судьи, то есть о подлинной жизни, о том неуловимом сплетении обстоятельств, которые взывают к сердцу судьи, опрокидывая все писаные законы, а временами даже свидетельствуя о полной их непригодности. Достаточно было взглянуть на этого сухопарого педанта, на его курчавые седые волосы, голубовато серые рыбьи глаза, правильные, но неодухотворенные черты лица, чтобы сказать, что он начисто лишен воображения. Правда, он бы вам не поверил и… оштрафовал бы вас за неуважение к суду! Старательно используя каждую мелкую удачу, извлекая выгоду из каждого мало мальски удобного случая, рабски прислушиваясь к властному голосу своей партии и угодливо повинуясь всесильному капиталу, он сумел достигнуть своего нынешнего поста. Впрочем, это было не такое уж большое достижение! Жалованья он получал всего на всего шесть тысяч долларов в год, а его скромная известность не выходила за пределы тесного мирка местных адвокатов и судейских чиновников. И все же он испытывал величайшее удовлетворение, чуть ли не ежедневно видя свое имя в газетах, сообщавших, что мистер Пейдерсон председательствовал в суде, разбиравшем такое-то дело, или вынес такой-то приговор. Он считал, что это превращает его в заметную фигуру. «Смотрите, я не такой, как все!» – часто думал он и радовался. Он бывал очень польщен, когда на повестке дня у него оказывалось какое-нибудь громкое дело, и, восседая перед тяжущимися и публикой, мнил себя поистине важной персоной. Правда, время от времени необычное сплетение житейских обстоятельств смущало его ограниченный ум; но и во всех таких случаях он неизменно помнил о букве закона. Достаточно было порыться в папках старых процессов, чтобы узнать, как разрешали такие вопросы умные люди. Кроме того, все адвокаты – великие проныры. Они подсовывают судье под нос судебные решения, не заботясь о его мнении и взглядах.»
В данном абзаце показан судья, который вёл дело Каупервуда. Заметьте, самое главное здесь, что Пейдерсон просто мелкая пешка республиканской партии. Он предвзят, он просто исполняет волю своих хозяев, не более. Дак, о какой справедливости может идти речь, когда приговор выносит такой человек?
Абзац Второй: «Покуда тянулась длинная и нудная процедура подготовки дел к слушанию и разбирались разные мелкие ходатайства адвокатов, Каупервуд с неослабевающим интересом наблюдал за всей этой сценой, в целом именуемой судом. Как он жаждал выйти победителем, как негодовал на несчастное стечение обстоятельств, приведшее его в эти стены! Его всегда бесило, хотя он и не показывал этого, судейское крючкотворство, все эти оттяжки и кляузы, так часто затрудняющие любое смелое начинание. Если бы его спросили, что такое закон, Каупервуд решительно ответил бы: это туман, образовавшийся из людских причуд и ошибок; он заволакивает житейское море и мешает плавать утлым суденышкам деловых и общественных дерзаний человека. Ядовитые миазмы его лжетолкований разъедают язвы на теле жизни; случайные жертвы закона размалываются жерновами насилия и произвола. Закон – это странная, жуткая, захватывающая и вместе с тем бессмысленная борьба, в которой человек безвольный, невежественный и несмелый, так же, как и лукавый и озлобленный, равно становится пешкой, мячиком в руках других людей – юристов, ловко играющих на его настроении и тщеславии, на его желаниях и нуждах. Это омерзительно тягучее и разлагающее душу зрелище – горестное подтверждение бренности человеческой жизни, подвох и ловушка, силок и западня. В руках сильных людей, каким был и он, Каупервуд, в свои лучшие дни, закон – это меч и щит, для разини он может стать капканом, а для преследователя – волчьей ямой. Закон можно повернуть куда угодно – это лазейка к запретному, пыль, которой можно запорошить глаза тому, кто пожелал бы воспользоваться своим правом видеть, завеса, произвольно опускаемая между правдой и ее претворением в жизнь, между правосудием и карой, которую оно выносит, между преступлением и наказанием. Законники – в большинстве случаев просвещенные наймиты, которых покупают и продают. Каупервуда всегда забавляло слушать, как велеречиво они рассуждают об этике и чувствах, видеть, с какой готовностью они лгут, крадут, извращают факты по любому поводу и для любой цели. Крупные законники, в сущности, лишь великие пройдохи вроде него самого; как пауки, сидят они в тени, посреди своей хитро сплетенной сети и дожидаются неосторожных мошек в образе человеческом. Жизнь и в лучшем то случае – жестокая, бесчеловечная, холодная и безжалостная борьба, и одно из орудий этой борьбы – буква закона. Наиболее презренные представители всей этой житейской кутерьмы – законники. Каупервуд сам прибегал к закону, как прибег бы к любому оружию, чтобы защититься от беды; и юристов он выбирал так же, как выбирал бы дубинку или нож для самообороны. Ни к одному из них он не питал уважения, даже к Харперу Стеджеру, хотя этот человек чем-то нравился ему. Все они только необходимое орудие: ножи, отмычки, дубинки, и ничего больше. Когда они заканчивают дело, с ними расплачиваются и забывают о них. Что касается судей, то по большей части это незадачливые адвокаты, выдвинувшиеся благодаря счастливой случайности, люди, которые, вероятно, во многом уступили бы красноречиво разливавшимся перед ними защитникам, случись им поменяться ролями. Каупервуд не уважал судей – он слишком хорошо знал их. Знал, как часто встречаются среди них льстецы, политические карьеристы, политические поденщики, пешки в чужих руках, конъюнктурщики и подхалимы, стелющиеся под ноги финансовым магнатам и политическим заправилам, которые по мере надобности и пользуются ими как тряпкой для обтирания сапог. Судьи – глупцы, как, впрочем, и большинство людей в этом дряхлом и зыбком мире. Да, его пронзительный взгляд охватывал всех, находившихся перед ним, но оставался невозмутимым. Единственное спасение Каупервуд видел в необычайной изворотливости своего ума. Никто не сумел бы убедить его, что этим бренным миром движет добродетель. Он знал слишком многое и знал себя.»
А вот данный абзац показывает нам всё отношение к закону и к происходящему вокруг от лица крупного капиталиста (держим в уме, что он главный в этой книге, витрина капитала). Закон, диалектически, является для него и оружием, и проблемой. Он помогает, когда надо защититься от такого же, как он. Но мешает, когда не даёт сделать больше вкусной прибыли, связывает руки капиталиста. Вот только, закон - это воля правящего класса и никак иначе.
Абзац Третий: «Когда они наконец пришли, Каупервуда ввели в центральную часть тюрьмы, так как здесь находилась канцелярия шерифа Эдлея Джесперса. Джесперс, лишь недавно избранный на этот пост, тщательно соблюдал все формальности, связанные с несением службы, но в душе отнюдь не был формалистом. В определенных кругах было известно, что Джесперс для «подкрепления» своего весьма скудного оклада «сдавал» заключенным отдельные комнаты, а также предоставлял целый ряд преимуществ тем, кто в состоянии был ему заплатить. Другие шерифы до него поступали точно так же. Когда Джесперс занял свой пост, некоторые заключенные уже пользовались подобными привилегиями, и он, конечно, не стал нарушать однажды заведенного обычая. Комнаты, которые он, как он сам выражался, сдавал «кому следует», были расположены в центральной части здания, где находилась и его квартира. В этих комнатах на окнах не было решеток, и они совсем не походили на тюремные камеры. Бояться, что кто-нибудь убежит, не приходилось, так как у дверей канцелярии всегда стоял часовой, имевший наказ внимательно следить за поведением «квартирантов». Заключенный, пользовавшийся такой привилегией, во многих отношениях был практически свободным человеком. Если он хотел, ему приносили еду прямо в комнату. Он мог читать, развлекаться картами, принимать гостей и даже играть на любом музыкальном инструменте по своему выбору. Неукоснительно соблюдалось здесь только одно правило: если заключенный был видным лицом, то в случае прихода газетного репортера он обязан был спускаться вниз, в общую приемную для посетителей, дабы газеты не пронюхали, что он в отличие от других арестантов не содержится в тюремной камере.»
Ну, здесь вообще всё замечательно. Неравенство везде и повсюду. Чтобы ты не совершил, если есть деньги, то удобства у тебя будут не хуже, чем на воле. Самое замечательное здесь то, что это уже системный обычай, а не выдумка одного человека.
Абзац Четвёртый: «Что бы ни говорилось о тюрьмах вообще, как бы ни смягчалось пребывание в них отдельной комнатой, угодливостью надзирателей и общим старанием возможно лучше устроить заключенного, – тюрьма остается тюрьмой, и от этого никуда не уйдешь. Находясь в условиях, ни в чем не уступавших пансионату средней руки, Каупервуд тем не менее проникся атмосферой той настоящей тюрьмы, от которой сам он пока был избавлен. Он знал, что где-то поблизости находятся камеры, вероятно, грязные, зловонные и кишащие насекомыми, с тяжелыми решетчатыми дверями, которые могли бы так же быстро и с таким же лязгом захлопнуться за ним, не будь у него денег, чтобы обеспечить себе лучшее существование. Вот вам пресловутое равенство, подумал он: даже здесь, в суровых владениях правосудия, одному человеку предоставляется относительная свобода, какой сейчас пользуется, например, он сам, а другой лишен даже необходимого, потому что у него нет достаточной смекалки, друзей, а главное, денег, чтобы облегчить свою участь.»
Здесь Драйзер уже прямым текстом подчёркивает свою предыдущую мысль - наличие денег делает тебя выше остальных в любых условиях. Закон существующей общественной формации.
Абзац Пятый: «Настал день, когда по приказанию шерифа в обоих домах на Джирард авеню должны были состояться торги. Всякий мог теперь бродить по комнатам, рассматривать картины, статуи и другие произведения, переходившие в руки тех, кто предлагал наиболее высокую цену. Каупервуд был известен как любитель искусства и коллекционер: этой репутации способствовала не столько подлинная ценность того, что было им собрано, сколько отзывы таких знатоков, как Нортон Флетчер, Уилтон Элсуорт, Гордон Стрейк и другие известные архитекторы и антиквары, с чьим мнением и вкусом считались в Филадельфии. Очаровательные вещицы, которыми он так дорожил, бронзовые статуэтки эпохи расцвета итальянского Возрождения, заботливо подобранное венецианское стекло, скульптуры Пауэрса, Хосмера и Торвальдсена – вещи, которые через тридцать лет вызвали бы только улыбку, но высоко ценились в те дни, полотна видных американских художников от Гилберта до Исмена Джонсона, а также несколько образчиков современной французской и английской школ – все пошло с молотка за бесценок. В Филадельфии в то время не очень смыслили в искусстве, и потому некоторые картины, не получившие должной оценки, были проданы значительно дешевле своей настоящей стоимости. Стрейк, Нортон и Элсуорт пришли на аукцион и скупили все, что было возможно. Сенатор Симпсон, Молленхауэр и Стробик тоже явились посмотреть, нет ли чего интересного. Была здесь и целая ватага политических деятелей помельче. Но самое лучшее из всего, что поступило в продажу, скупил Симпсон – трезвый ценитель подлинного искусства. В его руки перешла горка с венецианским стеклом, две высокие, белые с голубым, мавританские вазы, четырнадцать китайских безделушек из нефрита, а также несколько расписных сосудов и ажурный оконный экран нежнейшего зеленоватого оттенка. Молленхауэру за весьма невысокую цену достались обстановка и убранство прихожей и гостиной Генри Каупервуда, а Эдварду Стробику – два гарнитура спальной под «птичий глаз». Адам Дэвис тоже почтил торги своим присутствием и приобрел письменный стол «буль», которым так дорожил старый Каупервуд. К Флетчеру Нортону перешли четыре греческих чаши, кувшин и две амфоры, которые он считал прекрасными произведениями искусства и сам же в свое время продал Каупервуду. Множество других превосходных вещей, в том числе севрский обеденный сервиз, гобелен, бронзу Бари и картины Детайля, Фортуни и Джорджа Иннеса купили Уолтер Ли, Артур Райверс, Джозеф Зиммермен, судья Китчен, Харпер Стеджер, Тэренс Рэлихен, Трэнор Дрейк, мистер Саймон Джонс с женой, мистер Дэвисон, Фруэн Кэссон, Флетчер Нортон и судья Рафальский. Через четыре дня после начала торгов оба дома были уже пусты. Даже вещи, находившиеся в свое время в доме номер девятьсот тридцать один по Десятой улице и сданные на хранение, когда хозяева сочли наиболее целесообразным отказаться от этого дома, были изъяты со склада и пущены в продажу вместе с имуществом из двух других домов.»
А здесь показана жадность Каупервуда. Он имел огромные накопления произведений искусства. Он мог продать их для покрытия долгов. Но не стал этого делать, предпочитая вылезти из проблем благодаря чужим деньгам. Забавно, и в тоже время грустно, что все эти вазы, картины и так далее скупили такие же паразиты общества. Всё это должно быть в музеях, доступное всему обществу, а не отдельным денежным мешкам.
Дак, к чему это я всё. Почему я назвал статью «Финансист - прошлое, живущее у нас»? А потому, что за двести лет совершенно ничего не поменялось. Все мы знаем про домашние аресты для укравших миллионы бизнесменах и чиновников. Все мы знаем про огромные сроки для обычных преступников и послабления для богатых. Никуда не делись ненасытные капиталисты. Кризисы только сильнее бьют по большинству населения как двести лет назад, так и сейчас. При этом, все тебе в лицо лицемерно будут совать успешный успех. Ты только работай побольше, и когда-нибудь получишь огрызок с барского стола. И помните, что, когда будете читать эту книгу, держите в уме, что Драйзер описал не XIX век. Он описал капитализм.