Бесстрашная юная военкор Екатерина Лымаренко рассказывает о праздновании Пасхи на воюющем Донбассе.
К девяти часам вечера в поселке стоит непролазная темень: фонари на улицах не горят последние семь лет. Не потому, что нет электричества (его не было только два года, потом провели), а потому что нельзя — внимание врага привлекает. Да и сами дома стоят темные, огонь только в окошке администрации. Там всегда кто-то дежурит. Особенно в нынешнюю Пасхальную ночь…
…А в светлое субботнее утро нынешнего года святить куличи было нельзя — обстрел.
— А куличи вы сами печете?
— Да кто как, многие покупают… Печь сложно, ты только тесто замесил, а тут обстрел, надо в другую комнату переходить, и вот так, урывками ничего не получается…
У входа в храм мы стоим с Марией — полной улыбчивой женщиной с вьющимися от дождя седыми волосами.
— Я уж тридцать лет при храме, еще предки мои храм этот сооружали.
Мы с Марией немного углубляемся в поселок, в сторону посадок:
— Всего две минуты езды на машине — и ты на Украине. Я серьезно говорю, это завести двигатель и два раза до шестидесяти досчитать… У нас бывает дом на дээнэровской территории, а огород — на укропской. Так и живем в серой зоне. В посадках у нас вообще постоянно укропы сидят. Вот дом разрушенный, видишь: муж и жена тут все из-за старого забора ссорились, она мужа никак не могла заставить снести его. Муж потом умер, а забор так и остался. Недавно обстрел начался, и забор этот злосчастный женщину и спас, видишь, как его изрешетило, а то — ее бы.
На улице уже совсем стемнело, дует теплый ветер, задувая свечу внутри фонаря для крестного хода (предмет переживаний Марии) и раскачивая лампочку над входом в церковь. Людей пока почти нет, только на втором этаже распеваются певчие, и печальный полумрак храма уже наполняют христославные мотивы.
Пономарь окликает:
— Маша, может не надо свет с передней стороны включать?
— А батюшка что, в темноте должен ехать? Пусть будет!
На небе начинают загораться звезды — вот первая. Мария остановилась и подозрительно всматривается в эту звезду:
— Ты тоже видишь?
— Ну, первая звезда, желание загадать можно…
— Это ты у нас не жила!.. Больше-то нет звезд на небе! И первая у нас не здесь появляется, а чуть ниже. Ты знаешь, прям над чем висит эта «звезда»? Над нашими позициями! Я думаю, это не звезда, а беспилотник с той стороны.
Народу становится все больше — в храме оживленно, и запах цветов перебивает ладан. В Донбассе есть особая традиция: в праздник они святят не только куличи и пасхи, но и приносят еще весенние цветы — тюльпаны. Весь храм сейчас в цветах. Мария суетится, беззлобно ворча, что «о цветах подумали, а куда их ставить — теть Маша должна думать».
Все поздравляют друг друга со «светлым вечером». На узкой лавочке среди корзинок с куличами сидит пожилая женщина. Мягкие морщины на лице, пальто в складках делают ее похожей на бабушку в окошке советских сказок — что-то доброе и поучительное одновременно. Это учительница физики, отдавшая местной школе 55 лет. Все здесь — ее ученики.
Мы выходим на крестный ход.
Звон колокола раздается громко, чтобы все слышали, даже те, кто не смог прийти, и те, кто стоит по ту сторону фронта. Они в свое время, как рассказывают прихожане, украинский гимн включали на всю громкость, и жители слушали, пусть «теперь они нас послушают».
Рядом с батюшкой идут мужчины из местной администрации: на их плечи ложится несение хоругвей и икон. И только Мария никому не доверяет свою лампадку, впереди всех идет с ней. Поднимает глаза на небо, где теперь целый небосвод звезд, но там, где была та наша первая звезда, сейчас ничего нет. Видимо, правда беспилотник. Мария смотрит на меня и делает кивок головой: «А я говорила».
После крестного хода староста закрывает двери в храм — перестает дуть ветер, но храм заволакивает полумрак дыма от кадила. Совсем не видно стен, только лики святых смотрят из-за пелены тумана, и кажется, будто мы не в помещении, а в каком-то большом облаке посреди вечности.
Вспоминаются слова, услышанные на одной из утренних служб в донецком храме: «…Мы всегда молимся о тех, кого нет с нами. О наших воинах, о тех, кто погиб, защищая нашу землю. Но у Христа нет мертвых: даже те, кто ушел сегодня, не пропали, не растворились — они ушли к Богу. Есть еще такое поверье, его нет в Уставе, но я в него верю: на Пасху души людей отпускаются на землю, и сейчас они с нами…»
Наконец, в храме звучит долгожданное:
— У Бога все живы! Христос воскресе!
Троекратно «Воистину воскресе» звучит в ответ ему. Оглядываюсь на учительницу: плачет. Но сквозь слезы улыбается.
После Пасхальной службы, около четырех утра, батюшка с матушкой уезжают в Горловку, и один за всех остается церковный староста, которому батюшка дает благословление освящать куличи. Сидеть и ждать всех, кто придет, кто по каким-либо причинам не смог прийти на службу.
— А кто приходит?
— Да разные, те, кто поспать подольше любит.
— И вы таких ждете?
— А нельзя людей от храма отвращать. Вот пришла девушка в первый раз, например, а на нее бабка налетела сразу: одета не так, свечи не так ставишь. И человек отдаляется, бежит от храма… Бережнее надо с людьми.
Вот, в этот раз пришла бабушка с корзиночкой, покрытой белым платком, пришла сразу, как светать стало: боится она по темноте ходить. Потом подошли два тщедушных мужичка в затертых выцветших куртках.
— Чего на службу-то не пришли?
— Да я, батюшка, впервые за 20 лет в храм пришел. И то не сам — вот друг привел.
В шесть утра заработали «Грады», начались прилеты. Когда начинаются прилеты — ждать уже некого, и храм можно закрывать. Уже совсем рассвело, солнце золотит намокшие от ночного дождя крыши и нагревает стену — если приложить руку, уже теплая. При этом все чаще работают «Грады», слышна автоматная очередь. Но староста не торопится: «Вот увидишь, сейчас все закрою, и обязательно кто-нибудь появится, у нас без этого никак»… Звуки «Градов» будто отвечают ему о невозможности чьего-либо появления.
И вдруг откуда-то из-за угла организованной стремительной группой выходят военные с белыми повязками — обозначение военных действий, поверх которых красные, — обозначение того, что они находятся на передовой. Они проходят в сторону магазина, и только двое: молодой, гладко выбритый и со сведенными к переносице бровями, и средних лет — уставший:
— Батюшка, а зайти можно?
— Можно, конечно…
— Правда? Ой, так у нас же оружие, с оружием же в храм нельзя…
Тот, что помоложе, отбирает автомат у пожилого и бежит к своей группе, просит: «Подержите, пацаны».
В храме бойцы ставят свечки. Останавливаются перед двумя иконами: Николая Чудотворца и Пантелеймона. Крестятся и долго молча смотрят в лики святых. Молодой в это время не хмурит брови и становится от этого еще моложе. Пожилой откашливается в кулак и спрашивает, нет ли чего освященного. Потом уходят…
От этого всего веет дыханием вечности, тем ветром, что дул при благословлении Сергием Радонежским войска Дмитрия Донского на бой. Но для старосты все привычно, он торжествующе смотрит на меня:
— Ну а что я говорил? Военные — им вообще никак не мог отказать. Ребята каждый день рискуют.
— Ух… Как же вам живется-то тут?
Он внимательно смотрит на небо, не обращая внимания на мой вопрос. Небо, затянутое тучами, сейчас похоже на пазлы, сквозь которые пробиваются лучи солнца:
— Глянь-ка, небо как будто треснуло, на куски раскололось, вон, видишь как… Что ты спрашиваешь? Да вот так и живется… Дождя, кажется, не будет в этот раз, а воду б дождевую можно было собрать…
Через десять минут дождь пошел…